Загрузка...



  • Запад ожидает «похода на Украину»
  • Агрессоры сбросили маску
  • «Вычеркнуть Польшу из истории!»
  • Войну еще можно было остановить
  • Галифакс: «Держать Россию в игре»
  • Фитиль войны подожжен
  • Притча о «спасательном круге»
  • Советская дипломатия избегает ловушки
  • Второй Мюнхен – за счет Польши?
  • Германия вторгается в Польшу
  • Англия и Франция объявляют войну Германии
  • Глава VII.

    Фашистский рейх развязывает вторую мировую войну

    Запад ожидает «похода на Украину»

    Зимой 1938—1939 гг. Западная Европа была полна слухами о подготовке Германией большого похода для захвата Украины. Слухи подтверждались сообщениями дипломатов из Берлина. Французский посол Кулондр, ссылаясь на беседы с фашистскими руководителями, так представлял дальнейший ход событий.

    «Первая часть программы Гитлера – объединение немецкого населения в рейхе – уже полностью выполнена; ныне пробил час создания „Лебенсраума“… Постепенно вырисовываются очертания великого германского замысла. Установить свое господство в Центральной Европе, превратив в вассалов Чехословакию и Венгрию, затем образовать Великую Украину под гегемонией Германии – такова суть концепции, принятой теперь нацистскими руководителями и безусловно самим Гитлером.

    Вассализация Чехословакии, к сожалению, уже является свершившимся фактом…

    Что касается Украины, то на протяжении, последних десяти дней о ней говорят все национал-социалисты. Научный центр Розенберга, аппарат Геббельса, организация «Восточная Европа» во главе с бывшим министром Куртиусом, второе бюро[88] заняты этим вопросом. Похоже, что пути и средства еще не определены, но цель, по-видимому, точно установлена – создать Великую Украину, которая станет житницей Германии. Для достижения этой цели надо будет покорить Румынию, договориться с Польшей, отторгнуть земли у СССР. Германский динамизм не останавливается ни перед одной из этих трудностей, и в военных кругах уже поговаривают о походе на Кавказ и Баку».

    В конце письма посол высказывал замечание, которое придавало особую весомость приведенным им соображениям. По его мнению, Гитлер видел в «походе на Украину» помимо «других преимуществ» средство отвлечь внимание немецкого народа от внутренних трудностей, которые приобретали опасные размеры.

    Правящие круги западных держав с восторгом откликнулись на предпринятый гитлеровцами маневр. В своем усердии превосходя пропагандистскую машину рейха, пресса «западных демократий» принялась горячо доказывать, будто «поход „а Украину“ более всего отвечает интересам Германии. Особое рвение проявляла правая печать во Франции. „Чего ради Германии идти на риск войны с Англией и Францией, требуя предоставления колоний, которые дадут ей во много раз меньше того, что она найдет на Украине?“ – разглагольствовала парижская „Гренгуар“ 5 января 1939 г. Не жалея красок, газета расписывала несметные богатства, ожидавшие гитлеровцев па советской земле, – изобилие продовольственных продуктов, зерно, минеральные ископаемые. Стоило только протянуть руку! К тому же после установления немецкого господства в Чехословакии расстояние до Украины сократилось до нескольких сот километров. Провокационная стряпня французской прессы, предлагавшей Гитлеру совершить „прогулку“ на Украину, подготавливала атмосферу для новых антисоветских маневров Парижа. Стремясь использовать „взаимопонимание“ с Гитлером, купленное ценой предательства Чехословакии, дипломатия Кэ д’Орсе посвятила свои усилия заключению с ним пакта о ненападении. 13 октября французский посол Кулондр сделал соответствующее предложение в Берлине. Через несколько дней, во время прощального визита Гитлеру, он опять затронул этот вопрос. Подготавливая новые захваты в Центральной и Восточной Европе, „фюрер“ воспользовался случаем для того, чтобы усыпить бдительность Франции. Желая подчеркнуть „дружеские чувства“, он удостоил посла особым знаком внимания – принял в „Орлином гнезде“, возведенном на вершине скалы над его виллой в Берхтесгадене. И Франсуа-Понсе поспешил направить в Париж восторженное описание своего визита. 6 декабря 1938 г., во время пребывания Риббентропа в Париже была подписана франко-германская декларация.

    «1. Французское правительство и германское правительство, – говорилось в документе, – полностью разделяют убеждение, что мирные и добрососедские отношения между Францией и Германией представляют собой один из существеннейших элементов упрочения положения в Европе и поддержания всеобщего мира. Оба правительства приложат поэтому все свои усилия к тому, чтобы обеспечить развитие в этом направлении отношений между своими странами.

    2. Оба правительства констатируют, что между их странами не имеется более никаких неразрешенных вопросов территориального характерами торжественно признают в качестве окончательной границу между их странами, как она существует в настоящее время.

    3. Оба правительства решили, поскольку это не затрагивает их особых отношений с третьими державами, поддерживать контакт друг с другом по всем вопросам, интересующим обе их страны, и взаимно консультироваться в случае, если бы последующее развитие этих вопросов могло бы привести к международным осложнениям».

    За Риббентропом подпись поставил министр иностранных дел Франции. Ж. Бонне был в восторге: франко-германское сближение он считал «мечтой своей жизни». В Париже рассматривали декларацию как основу для крутого поворота в политике: от баланса сил в Европе, создаваемого союзами Франции со странами на Востоке, к политике «опоры на империю». Это означало предоставление свободы действий Германии в Центральной и Юго-Восточной Европе. «Тонкость» дипломатии Бонне при подготовке текста заключалась в том, что ссылка на «особые отношения» Франции с третьими державами могла толковаться в зависимости от ситуации. В широкой аудитории можно было утверждать, будто она сохраняет в неприкосновенности взаимоотношения с СССР и Польшей (у Франции были с ними договоры о взаимопомощи). С таким же успехом можно было заявить, будто имелись в виду лишь отношения Франции с Англией. В этом случае Польша предоставлялась «своей собственной судьбе».

    На следующий день Риббентроп в сопровождении Бонне дважды посетил Лувр. Вечером они беседовали с глазу на глаз в отеле Крийон. Видимо, во время одной из этих встреч Бонне дал понять собеседнику, что Франция не станет возражать против распространения германской экспансии на Восток. Как впоследствии утверждал Риббентроп, предварительным условием подписания декларации являлся отказ Франции от ее союзов со странами Восточной Европы. Переводчик Шмидт свидетельствует, что Бонне заявил о «незаинтересованности» Франции в судьбах Востока. Комментируя визит представителя «фюрера» в Париж, газета «Эпок» писала: Риббентроп, намекнув о подготовке «похода на Украину», желал получить хотя бы молчаливое согласие Франции. «И г-н Жорж Бонне дал это согласие. Оба собеседника прекрасно поняли друг друга и прекрасно договорились».

    «Хитроумная» дипломатия Бонне преследовала, таким образом, цель столкнуть фашистскую Германию с СССР. Французская реакция рассчитывала убить двух зайцев: спасти свои империалистические интересы от германского конкурента и его руками сокрушить Советское государство.

    Что касается Чемберлена, то, ослепленный «успехом» в Мюнхене, он спешил реализовать его плоды и осуществить давнишний замысел Форин оффиса – «Пакт четырех». Уже 12 октября английская газета «Сентрал ньюс» поместила заметку в качестве пробного шара. Со ссылкой на «авторитетные источники» сообщалось, что четыре премьера должны снова встретиться в ноябре на яхте где-то в Средиземном море. «Четыре государственных деятеля подпишут пакт четырех», – подчеркивала газета.

    18 октября 1938 г. экономический советник правительства Англии Лейт-Росс, воспользовавшись встречей с советником германского посольства Рютером, выдвинул план экономического сотрудничества четырех держав.

    «Во время беседы между фюрером и канцлером (Гитлером) и Чемберленом в Мюнхене подвергся обсуждению также вопрос о дальнейшем англо-германском сотрудничестве, – заявил Лейт-Росс. – Тогда же оба государственных деятеля подписали хорошо известную декларацию. Г-н Чемберлен придает весьма большое значение ее подписанию и разочарован тем, что в Германии пока не отмечено особое значение мюнхенской декларации… Тем не менее английское правительство очень хотело бы знать точку зрения правительства Германии по вопросу сотрудничества в экономической области четырех держав: Германии, Англии, Франции и Италии».

    В заключение Лейт-Росс предложил, чтобы в ближайшее время представители четырех держав встретились для «совершенно свободного обсуждения» вопроса.

    Сдержанная реакция Берлина на авансы Лондона чрезвычайно огорчала британского премьера. В середине декабря Чемберлен сетовал в своем дневнике на то, что Гитлер не сделал «ни малейшего дружеского жеста». Премьера осенила мысль еще раз обратиться к содействию Муссолини.

    «Я чувствую, – записал он в дневнике 6 ноября 1938 г., – что в настоящий момент Рим является тем концом „оси“, где легче произвести впечатление…

    Часок-другой беседы с Муссо tete a tete[89] могут быть исключительно полезны».

    В январе 1939 г. Чемберлен в сопровождении Галифакса совершил паломничество в Рим. В одной из бесед с Муссолини он с «деликатностью» поднял вопрос о дальнейших намерениях фашистского рейха. Ходят слухи, сказал он, будто Германия готовит новый «удар» против Запада. «Муссо» отрицательно покачал головой. Другие, продолжал премьер, говорят об организации «похода на Украину». По его млению, такой «поход» не обязательно вызвал бы всеобщую войну в Европе.

    Нельзя было более откровенно дать понять Гитлеру, что дальнейшая экспансия Германии на Востоке не встретит противодействия Англии.

    Впечатление, которое произвел визит британских политиков в Рим, было не в пользу Англии. «На фоне блестящих мундиров и орденов, какими щеголяет окружение Муссолини, наши долговязые и сухопарые министры, облаченные в черное, напоминали наемных участников похоронной процессии», – записал один из очевидцев. Разумеется, не внешний облик Чемберлена и его спутников, а политический курс определил такое впечатление. Выслушав речи британского премьера, Муссолини заметил Чиано: «Эти люди уже совсем не из того материала, что Фрэнсис Дрэйк и другие великолепные авантюристы, которые создали империю. Они являются утомленными потомками длинного ряда богатых поколений. Они потеряют свою империю».

    Позиция Чемберлена на переговорах убедила «дуче» и его коллег в слабости Англии и подтолкнула к еще большему сближению с Германией « Японией для реализации разбойничьих замыслов.

    «Глубокое беспокойство, проявленное англичанами, убедило нас в том, – записал в дневнике министр иностранных дел Чиано, – что тройственный союз необходим. Располагая таким орудием, мы сможем получить все, чего желаем. Англичане не хотят воевать. Они пытаются отступать как можно медленнее, но воевать не хотят».

    Таким образом, авантюристический курс западных держав толкал мир в пропасть новой войны, поощрял фашистских диктаторов к новым актам агрессии. Международная реакция лелеяла надежды на уничтожение Советского государства.

    «…Потеряв, в случае поражения, Украину, самую богатую часть своей территории, – писала „Гренгуар“, – большевистский режим, по-видимому, рухнет. Что касается нас, мы с большой радостью будем приветствовать его исчезновение». (1)

    Агрессоры сбросили маску

    Единственным участником Мюнхена, который оказался недоволен его результатами, был Гитлер. «Этот тип, – заявил о» в кругу своих приспешников, имея в виду Чемберлена, – испортил мне вступление в Прагу!» Капитулянтская позиция западных держав убедила агрессоров в их безнаказанности. 21 октября «фюрер» подписал директиву для вермахта, предусматривавшую ликвидацию оставшейся части Чехословакии.

    «Организация, порядок построения и готовность частей, предназначенных для этой цели, – указывалось в директиве, – должны быть определены еще в мирное время для осуществления внезапного нападения с таким расчетом, чтобы Чехословакия была полностью лишена возможности организованного сопротивления».

    Требовался лишь предлог для вторжения. Для этого использовали фашистскую агентуру в Словакии в лице так называемой народной партии. По указанию из Берлина сепаратисты подготовили мятеж и ждали сигнала для провозглашения «независимости» Словакии.

    К агрессивной авантюре привлекли и хортистскую Венгрию, которая в феврале 1939 г. присоединилась к «Антикоминтерновскому пакту». Чтобы покрепче связать ее правителей с разбойничьим блоком, гитлеровцы разрешили им захватить Закарпатскую Украину, входившую в состав Чехословакии.

    «Мы с энтузиазмом принимаем предложение участвовать в этом деле, – ответил Хорти Гитлеру 13 марта. – Уже даны указания о том, что в четверг, 16 числа этого месяца, на границе будет спровоцирован инцидент с тем, чтобы иметь возможность нанести большой и сильный удар в субботу».

    14 марта Словакия провозгласила независимость. Печать и радио рейха вновь развернули бешеную кампанию против чехов. Обеспокоенный развитием событий, президент Гаха[90] отправился в Берлин. Пока он находился в дороге, германские войска вторглись на территорию Чехословакии, Под предлогом ликвидации гнезда «большевизма» и «беспорядков» 15 марта 1939 г. они оккупировали Прагу. «Чехословакия перестала существовать», – заявил «фюрер» в обращении к немецкому народу.

    Неделей позже, 22 марта, гитлеровские войска захватили принадлежавший Литве порт Клайпеда (Мемель). 23 марта Германия навязала Румынии соглашение, ставившее ее экономику на службу военной машины рейха. В те же дни завершилась испанская трагедия. Фашистские державы и помогавшие им «западные демократии» потопили в крови Испанскую республику. 28 марта в Мадрид вступили войска Франко. Фашистская Испания стала членом «Антикоминтерновского пакта».

    За успехами Гитлера с завистью следил итальянский диктатор. Не близится ли время, размышлял «дуче», «вернуть» Италии наследие древнего Рима? Муссолини принялся за разработку экспансионистской программы, которой дал броское название «Марш к океану». Она предусматривала превращение Средиземного моря в «итальянское озеро», захват государств Северной и Центральной Африки, создание обширной колониальной империи от Красного моря до Атлантического океана. Итальянские монополисты претендовали получить в наследство от Англии и Франции их заморские владения и рынки сбыта.

    4 февраля Муссолини созвал в «Палаццо Венеция» секретное заседание Большого фашистского совета. По характеру и значению для последующей политики Италии его можно сравнить с совещанием у Гитлера 5 ноября 1937 г.

    «Я пригласил вас, – заявил „дуче“ фашистским иерархам, – для того, чтобы сообщить мои намерения и ориентировать вас на ближайшее время или, возможно, на длительный период, может быть, на очень длительный… Италия омывается внутренним морем, сообщающимся с океаном при помощи Суэцкого канала, который легко может быть перекрыт, и Гибралтарского пролива, контролируемого Англией. Таким образом, Италия не имеет свободного выхода в океан. Она заперта в Средиземном море. Чем больше будут расти ее население и мощь, тем больший ущерб будет приносить ее заточение. Брусьями решетки ее тюрьмы служат Корсика, Тунис, Мальта и Кипр. Ее сторожами являются Гибралтар и Суэц.

    Задача итальянской политики заключается прежде всего в том, чтобы взломать решетку ее тюрьмы. После этого у нее будет одна цель – марш к океану. Но к какому океану? К Индийскому, через Судан, который связывает Ливию с Абиссинией? Или к океану Атлантическому, через французскую Северную Африку? И в том и в другом случае мы встретим, сопротивление как англичан, так и французов».

    Италия, разумеется, пока слишком слаба, чтобы выступить сразу против обоих противников. Англия располагает в Средиземном море сильным флотом, который в случае конфликта может сразу же наделать немало неприятностей. С этим приходится считаться. Более уязвима позиция Франции – ее внимание целиком поглощено событиями за Рейном.

    «Дуче» делает соответствующие выводы. Он идет навстречу стремлениям Чемберлена «умиротворить» Италию. 16 апреля 1938 г. состоялось подписание «джентльменского соглашения» с Англией. Британское правительство признало итальянский суверенитет над Эфиопией, за что Муссолини обещал вывести своих «добровольцев» из Испании после окончания гражданской войны. Тем самым. Англия признала законным разбой в отношении Эфиопии.

    16 ноября 1938 г. англо-итальянское соглашение вступило в силу, явившись своего рода параллелью англо-германской декларации от 30 сентября того же года. Ступенька за ступенькой английская дипломатия прокладывала путь к «Пакту четырех».

    Французские правящие круги последовали английскому примеру. Они предложили Италии заключить подобное же соглашение. В мае 1938 г. Муссолини ответил отказом. Тогда, заискивая перед ним, французское правительство направило вскоре после Мюнхена нового посла в Рим. До этого Франсуа-Понсе представлял Францию в Берлине и оказал весьма ценные услуги Бонне при подготовке мюнхенского предательства. В Риме он вручил верительные грамоты, адресованные «королю Италии и императору Эфиопии». Но французских мюнхенцев ожидало глубокое разочарование. Узнав о намечавшемся подписании в Париже 6 декабря франко-германской декларации (сближение Франции и Германии мало импонировало «дуче»), Муссолини устроил антифранцузскую демонстрацию. Когда 30 ноября 1938 г. министр иностранных дел Чиано упомянул в парламенте о «естественных притязаниях Италии», депутаты вскочили с мест и принялись кричать: «Тунис! Корсика! Ницца! Савойя!» Спектакль разыграли специально для присутствовавшего на заседании посла Франции. 17 декабря МИД Италии официально информировал Кэ д’Орсе, что правительство не считает более имеющими силу соглашения, подписанные в Риме 8 января 1935 г., и, следовательно, «уже не существует более какой-либо основы для итало-французской дружбы». Заискивания французской дипломатии перед «дуче», таким образом, давали обратные результаты.

    При попустительстве западных держав Муссолини все более наглел. Используя аппарат принуждения фашистского государства, монополистический капитал вовлекал народ Италии в чуждые ему захватнические авантюры. «Чтобы сделать народ великим, – заявил Муссолини в одной из бесед с Чиано, – надо послать его на битву, хотя бы даже пинком ноги в зад. Именно так я и сделаю…»

    Испытывая личную неприязнь к Франции (в ее архивах хранились компрометирующие его документы[91]), Муссолини рисовал себе картины победоносного похода войск под его руководством и поражения ненавистного врага. Тогда он покажет итальянцам, как следует устраивать мир в Европе! «Он не потребует никакой компенсации, – записал Чиано слова „дуче“, – но он уничтожит все и многие города сотрет, как губкой». Но прежде он рассчитывал упрочить европейские позиции Италии с помощью третьего рейха. «Было бы глупо пытаться разрешить эту проблему, – указывал Муссолини, говоря о „походе к океану“, – не обеспечив наши тылы на континенте. Политика оси Рим – Берлин отвечает исторической необходимости первостепенного значения».

    Несмотря на шумные заявления о солидарности двух фашистских империй, взаимоотношения партнеров по «оси» были далеко не безоблачными. Бескровные «победы» Гитлера отодвинули «дуче» на второй план и глубоко задевали его самолюбие. К этому добавлялись соображения более реалистического порядка. Муссолини не возражал против продвижения фашистского рейха на Восток, в сторону СССР, но с беспокойством наблюдал за быстрым усилением германского влияния в районе дунайского бассейна.

    Характерный эпизод произошел в марте 1939 г. Оккупация Праги, осуществленная Гитлером без уведомления своего партнера, была встречена в Риме с неудовольствием. Она подрывала престиж «дуче», всерьез уверовавшего в то, что он выступал в Мюнхене в роли «арбитра».

    Одновременно стало известно о деятельности нацистской агентуры в Югославии. Кроатия, как сообщалось, была намерена объявить «независимость» и просить рейх взять ее под свою «защиту». Муссолини и его окружение негодовали. 18 марта итальянский посол в Берлине Аттолико предложил Чиано «обстоятельно выяснить» у Гитлера – существует ли равенство прав и обязанностей между державами «оси» и во что превратили немцы элементарную обязанность информации и консультации с партнером? Намереваются ли они изгнать Италию с Балкан, «оставив за ней лишь воды Средиземного моря»?

    За день до этого Чиано пригласил германского посла Макензена и сделал ему решительное заявление: условием создания «оси» служит признание Германией незаинтересованности в районе Средиземного моря; ее вмешательство в дела кроатов будет автоматически означать ликвидацию «оси».

    19 марта Муссолини отдал приказ сосредоточить войска в Венеции. «Если в Кроатии произойдет революция, – записал Чиано в своем дневнике, – мы вмешаемся. И если немцы попытаются нас остановить, мы будем в них стрелять. Я все более убеждаюсь, что это могло бы произойти. События последних дней изменили мое мнение о фюрере и Германии; о» коварен и вероломен, и никакую политику нельзя проводить с ним совместно».

    На следующий день поступил успокоительный ответ из Берлина. Средиземное море «не является, не может и не должно быть германским морем». Муссолини воспринял это заверение с известным скептицизмом. Так выглядела «дружба» двух фашистских хищников, объединившихся для разбоя.

    Давним объектом вожделений империалистов Италии являлась Албания. Еще в годы первой мировой войны, торгуясь в отношении платы за выступление на стороне Антанты, дипломатия Рима добилась согласия Англии и Франции на установление итальянского протектората над Албанией. Это условие было зафиксировано в Лондонском договоре 1915 г. По решению Версальской конференции Италия получила мандат на Албанию. Подъем национально-освободительной борьбы в стране заставил итальянских империалистов отказаться от него в 1920 г. Но они не отказались от своих агрессивных замыслов. В последующие годы Италия навязала ряд договоров, которые обеспечили ей решающие позиции в экономической и политической жизни Албании.

    Активную роль в подготовке агрессии против Албании сыграл Чиано. Молодой министр иностранных дел был весьма характерной для фашистской Италии фигурой. Знакомство с его портретом поможет понять, что в действительности скрывалось за высокопарными выражениями «дуче» о стремлении страны «вырваться из тюрьмы».

    Сын адмирала Констанцо Чиано, графа Кортелаццо, председателя Палаты корпораций и личного друга «дуче», одного из богатейших людей Италии, Галеаццо Чиано сначала подвизался на поприще журналистики, а затем занимал скромные дипломатические посты. Брак с дочерью диктатора – Эддой Муссолини положил начало его феерической карьере. Поставленный во главе министерства пропаганды, он искусно руководил хором похвал в адрес тестя. В 1936 г. Чиано занял кресло министра иностранных дел.

    Несмотря на отсутствие серьезного образования и поверхностность суждений, Чиано был полон честолюбивых замыслов. Необычайно тщеславный, он не упускал ни одного случая, чтобы показаться рядом с тестем. Выставляя грудь, украшенную орденами и знаками отличия, выпячивая по примеру Муссолини нижнюю челюсть, Чиано быстро приобрел прозвище «маленький дуче».

    Как пишет в своих мемуарах один из главарей фашистской политической полиции Лето, Чиано надеялся стать наследником тестя и занять его место. Ловко используя покровительство диктатора, Чиано сколотил колоссальное состояние, пожалуй, самое крупное в Италии, и занял одну из ключевых позиций в государственном аппарате.

    Правящая клика Италии непосредственно участвовала в ограблении захваченных стран. Поэтому Чиано и его группировка, куда входили крупные чиновники, был» лично заинтересованы в разбойничьем нападении на соседнюю маленькую страну. Используя свое положение, Чиано установил абсолютный и безоговорочный запрет полиции заниматься любыми, касающимися Албании делами. «Албания, – сказал однажды начальник полиции Боккини, – вотчина Чиано, и я не хочу с ним ссориться».

    Это свидетельство помогает раскрыть значение некоторых записей в дневнике Чиано относительно его участия в подготовке агрессии.

    «Подготовка в Албании быстро продвигается вперед, – отметил он 27 октября 1938 г. – Акция начинает ясно вырисовываться: убийство короля (вероятно, Кочи возьмется осуществить это за вознаграждение в 10 млн.); уличные беспорядки; войска, верные нам (практически все начальники и в том числе Кмиа), спускаются с гор; обращение к Италии с просьбой политического и, в случае необходимости, военного вмешательства; предложение короны Королю-Императору (титул, присвоенный Виктору-Эммануилу III после захвата Эфиопии и провозглашения Италии империей. – Авт.) и в дальнейшем аннексия. Яакомони[92] гарантирует, что все может быть точно выполнено с предупреждением за месяц».

    После оккупации гитлеровскими войсками всей Чехословакии Муссолини решил ускорить операцию против Албании.

    «Чемберлен прислал дуче письмо, – записал Чиано 23 марта. – Он излагает свою озабоченность в связи с международным положением и предлагает ему содействовать восстановлению доверия и сохранению мира, Муссолини даст ответ после удара в Албании: это письмо поощряет его к действию, так как он видит в нем новое доказательство инертности демократий».

    Ранним утром 7 апреля итальянские войска начали вторжение в Албанию с моря. Чиано наблюдал за высадкой войск с самолета. «Великолепный спектакль», – отметил он.

    Убедившись в своей безнаказанности, агрессоры окончательно сбросили маску. 22 мая в Берлине состоялось подписание военного союза между Германией и Италией. Муссолини, с его пристрастием к риторике, предложил назвать договор «Пактом крови». Остановились на более «спокойном» наименовании – «Стальной пакт».

    Это был откровенный разбойничий союз двух империалистических хищников, которые заявляли о своем намерении «бок о бок и объединив силы отстаивать сферу своих жизненных интересов».

    Первая и вторая статьи предусматривали постоянный контакт между сторонами по затрагивающим их вопросам и немедленные консультации, если бы возникла какая-либо угроза.

    Статья третья говорила об условиях оказания взаимопомощи. Отброшена была «оборонительная» маскировка, к которой обычно прибегает буржуазная дипломатия. Откровенно шла речь не о взаимной обороне, а о совместном участии в войне, когда одна из сторон окажется «вовлеченной» в конфликт. Повод для такого «вовлечения» каждый из агрессоров мог выбрать по своему вкусу.

    Текст «Стального пакта» был разработан в Берлине. «Я никогда не видел подобного договора, – записал Чиано, ознакомившись с германским проектом, – это подлинный динамит».

    Подписав договор, Италия предоставила Гитлеру возможность в любую минуту, по его усмотрению, спровоцировать мировой пожар (2).

    «Вычеркнуть Польшу из истории!»

    Судьба польского народа в те годы складывалась чрезвычайно трагично.

    Неужели нельзя было предотвратить сентябрьскую катастрофу 1939 г.? Ставшие известными в последнее время секретные документы гитлеровского рейха приводят к выводу: Германия не рискнула бы в 1939 г. напасть на Польшу, если бы знала, что на границе встретит не только польские, но и советские войска. Что же помешало этому?

    Гитлеровцы понимали, что сближение Польши и СССР создало бы непреодолимую преграду на пути осуществления их замыслов. Маневры нацистской дипломатии преследовали цель заставить польское правительство «вырыть ров» в отношениях с Советским Союзом. Эту работу выполнила находившаяся у власти клика пилсудчиков во главе с маршалом Рыдз-Смиглы, президентом Мосьцицким и министром иностранных дел Беком.

    Насколько грубо велась игра, свидетельствуют документы, связанные, например, с визитом Геринга в Польшу в январе – феврале 1935 г. Приглашение на охоту в Беловежской пуще он использовал для того, чтобы с необычной откровенностью «поделиться своими мыслями».

    «В своих беседах Геринг проявил себя значительно более откровенным, чем принято, – записал в дневнике заместитель польского министра иностранных дел граф Шембек. – Особенно это относится к его беседам с генералами, и в частности с генералом Соснковским. Он зашел настолько далеко, что почти предложил нам антирусский союз и совместный поход на Москву. При этом он высказал мнение, что Украина стала бы зоной влияния Польши, а северо-запад России – зоной Германии».

    Большие куски советской территории, которые гитлеровцы предлагали польским панам, стали дежурным блюдом германской дипломатической кухни в отношениях с Польшей. Так, Геринг, беседуя в августе 1938 г. с Липским, опять сделал ряд провокационных антисоветских намеков.

    «Относительно русской проблемы, – сообщал польский посол в Варшаву, – он в общих чертах сказал, что она, после решения чешского вопроса, станет актуальной. Он вернулся к своей мысли, что в случае советско-польского конфликта Германия не могла бы остаться нейтральной, не предоставив помощи Польше… Польша, по его мнению, может иметь известные интересы непосредственно в России, например на Украине».

    Коварные речи гитлеровцев находили в Варшаве благожелательный отклик. Польские санационные круги, проводя политику антикоммунизма, искали сближения с фашистской Германией.

    Буржуазная Польша тем самым копала себе собственную могилу.

    На внешнеполитический курс, диктовавшийся кучкой крупных магнатов и помещиков, большое влияние оказывала внутриполитическая обстановка. Несмотря на введение в 1935 г. конституции, которая узаконила жестокие репрессии против трудящихся и широкое использование шовинистической пропаганды в отношении нацменьшинств, режим «санации» переживал глубокий кризис. В стране росло демократическое движение. Прогрессивные силы во главе с коммунистами призывали к свержению правящей клики, разрыву с реакционным курсом и заключению союза с СССР.

    Не имея опоры внутри страны, группа «полковников», захвативших власть, искала выхода во внешнеполитических авантюрах. В дни Мюнхена польские руководители приняли участие в гитлеровской агрессии против Чехословакии и захватили Тешинскую Силезию. Немалые надежды они связывали и с походом нацистов на восток, против СССР.

    «Нам чрезвычайно трудно сохранять равновесие между Россией и Германией, – объяснял Шембек польскому послу в Москве Гржибовскому 10 декабря 1938 г. – Наши отношения с последней полностью основываются на концепции наиболее ответственных лиц третьего рейха, которые утверждают, что в будущем конфликте между Германией и Россией Польша явится естественным союзником Германии».

    Не желая раскрывать свое подлинное лицо во взаимоотношениях с СССР и боясь собственного народа, польская клика не рискнула пойти на прямой сговор с фашистской Германией. Она строила авантюристические планы, намереваясь при случае воспользоваться обстановкой и захватить советские земли.

    Когда политические стратеги Запада усиленно обсуждали после Мюнхена различные варианты расчленения СССР, гитлеровцы не упускали случая, чтобы подогреть у своих «друзей» в Варшаве антисоветские настроения. Так, в ноябре 1938 г. они намекнули о желании узнать, «не имеет ли Польша проектов в отношении кавказской нефти и вообще существует ли у Польши план экономического проникновения в Россию».

    Наряду с этим, осенью 1938 г. нацистская дипломатия стала заблаговременно готовить предлог для провоцирования кризиса в германо-польских отношениях и «оправдания» агрессии. 24 октября Риббентроп пригласил Липского на завтрак и сообщил о намерении в строго доверительном порядке, включив в число информированных лиц еще Бека, обсудить «проблему общего характера». Риббентроп высказал мысль, что пришло время найти «общее решение» для устранения спорных вопросов в отношениях двух стран. Он предложил, чтобы Польша передала Германии Гданьск (Данциг) и в Поморье (так называемом польском «коридоре») экстерриториальную полосу для сооружения автострады и многоколейной железной дороги, которая соединила бы Восточную Пруссию с Германией. Чтобы позолотить пилюлю, Риббентроп добавил: рейх будет согласен гарантировать германо-польскую границу и продлить на 25 лет договор 1934 г. В заключение Польше предложили выработать общую с Германией позицию в отношении СССР и присоединиться к «Антикоминтерновскому пакту».

    Поднимая вопрос о Гданьске и «коридоре», гитлеровцы заранее рассчитывали, что польское правительство не примет их предложения. Экономика послеверсальской Польши, созданной как одно из звеньев в «санитарном» кордоне против СССР, умышленно была ориентирована на Запад. Около 70% ее торгового оборота проходило через Гданьск и расположенный рядом порт Гдыню. Захватив устье Вислы, а тем более отрезав Поморье от Балтики, гитлеровцы поставили бы под свой контроль экономику страны.

    Польское правительство сообщило о готовности пойти на ряд уступок: признать Гданьск чисто немецким городом, обеспечить связь между Восточной Пруссией и рейхом. Но, сославшись на внутриполитические причины, оно отклонило идею включить Гданьск в состав Германии. Это и требовалось гитлеровцам. Предлог для провоцирования кризиса в отношениях с Польшей был обеспечен.

    Еще несколько месяцев в официальных заявлениях гитлеровцев продолжали звучать лицемерные заверения в дружественных чувствах к Польше. Но после захвата Праги они резко изменили тактику.

    21 марта 1939 г. Риббентроп вновь пригласил Липского. Теперь тон беседы был иным. Министр иностранных дел брюзжал и выговаривал за имевшие место в Польше антифашистские демонстрации студентов, за тон польской прессы и т.д. Как заявил он, Гитлер недоволен тем, что еще нет позитивного ответа на его предложения. «Фюрер всегда стремился к урегулированию взаимоотношений и взаимопониманию с Польшей. Фюрер и теперь продолжает желать этого. Однако его все более удивляет позиция Польши».

    Польша должна ясно осознать, продолжал рейхсминистр, что не может проводить «средний» курс между Германией и СССР. «Как он подчеркнул, – доносил Липский в Варшаву, – соглашение между нами должно, само собой разумеется, иметь определенную антисоветскую направленность».

    Обратив внимание, насколько необходимо в сложившейся в Европе обстановке «окончательное урегулирование» взаимоотношений между двумя странами, Риббентроп выразил пожелание, чтобы Бек явился на переговоры к Гитлеру. На этот раз германские предложения прозвучали как ультиматум. У всех еще свежи были в памяти недавние визиты в Берлин Шушнига и Гахи. Тогда «дружеские» беседы завершились вступлением гитлеровских войск в Вену и затем в Прагу. Санационной клике, строившей свою политику на дружбе с Германией, было над чем призадуматься.

    Окруженная с севера, запада и, после вступления германских войск в Чехословакию, с юга, Польша становилась легкой добычей фашистского хищника. «Мы оказались в пасти, аппетиты которой безграничны», – писал один из польских журналов в марте 1939 г. В Гданьске участились нацистские провокации. Напряженность в отношениях между двумя государствами быстро нарастала. Мало-мальски трезвая оценка обстановки должна была заставить польских правителей одуматься. Еще имелась возможность вступить на путь сотрудничества с СССР и опереться на его помощь. Но клика пилсудчиков не отказалась от своих авантюристических и антисоветских замыслов и продолжала делать ставку на агрессию Германии против Советского государства. Они тешили себя надеждой, что Гитлер не захочет ослаблять рейх войной с Польшей и даже привлечет ее к «походу на Восток». Такие расчеты определили внешние неполитические маневры Бека. Имея договор 1925 г. о взаимопомощи с Францией и поспешив получить в марте 1939 г. «гарантию» от Англии, «санация» категорически отказалась от сотрудничества с Советским Союзом. Именно этого и желал Гитлер.

    О намерении напасть на Польшу «фюрер» сообщил своим генералам 23 мая 1939 г., на следующий день после подписания с Италией «Стального пакта». В им перекую канцелярию пригласили руководителей вермахта – Геринга, Редера, Браухича, Гальдера, Кейтеля, Варлимонта и др. Протокол этого секретного совещания раскрывает всю алчность и авантюризм германского империализма[93].

    «За период 1933—1939 гг. достигнут прогресс во всех областях, – заявил Гитлер. – Наше военное положение в огромной степени улучшилось… 80-миллионный народ разрешил свои идеологические проблемы. Должны быть разрешены и экономические проблемы. От создания для этого экономических предпосылок не может уйти ни один немец. Для решения проблем требуется мужество. Принцип ухода от их решения путем приспособления к существующим условиям неприемлем. Наоборот, надо условия приспособить к требованиям. Сделать это без вторжения в чужие государства… невозможно».

    Обосновав приведенными фразами «необходимость» агрессии, «фюрер» стал излагать план войны. Его тактический замысел был весьма прост. Используя политику попустительства со стороны западных держав, в максимальной степени упрочить позиции рейха путем захватов в Центральной и Юго-Восточной Европе и потом обернуться для нанесения удара на западе. Очередным шагом после присоединения Австрии и Чехословакии должно быть уничтожение Польши.

    «Данциг – отнюдь не тот объект, из-за которого все предпринимается, – продолжал Гитлер. – Для нас речь идет о расширении жизненного пространства на Востоке и об обеспечении продовольствием, а также о решении балтийской проблемы…

    Никакой иной возможности в Европе не видно.

    Колонии: следует остерегаться принимать подачки в виде колониальных владений. Это – не решение продовольственной проблемы. Блокада!

    …Внутренняя прочность Польши в борьбе с большевизмом сомнительна. Поэтому Польша – тоже сомнительный барьер против России… В победе Германии над Западом Польша видит для себя опасность и постарается нас этой победы лишить.

    Таким образом, вопрос о том, чтобы пощадить Польшу, отпадает и остается решение:

    при первом же подходящем случае напасть на Польшу».

    Подготавливая захват Польши, гитлеровцы исходили из того, что на этот раз дело не обойдется без вооруженного столкновения. «О повторении Чехии нечего и думать, – заявил Гитлер. – Дело дойдет до военных действий».

    Не исключая возможности вовлечения в конфликт Англии и Франции, Гитлер, однако, рассчитывал, что благодаря английским и французским мюнхенцам ему снова удастся бить противников поодиночке, начиная с более слабого.

    «…Столкновение с Польшей, начатое нападением на нее, – указывал „фюрер“, – приведет к успеху только в том случае, если Запад останется вне игры.

    Если это невозможно, тогда лучше напасть на Запад и при этом одновременно покончить с Польшей».

    Главным противником Германии на рассматриваемом этапе борьбы за мировую гегемонию Гитлер считал Англию. «Фюрер сомневается в возможности мирного урегулирования с Англией, – говорится в цитируемом документе. – Необходимо подготовиться к столкновению с нею. Англия видит в нашем развитии закладку основ той гегемонии, которая лишит ее силы. Поэтому Англия – наш враг и столкновение с ней будет не на жизнь, а на смерть».

    Основной вариант борьбы против Англии строился на предположении, что ее правительство не вмешается в германо-польскую войну. Это позволит рейху подготовиться и нанести сокрушительный удар по Британским островам. Изложенный Гитлером план действий содержал явно авантюристические моменты.

    «Если бы в [первой] мировой войне у нас было двумя броненосцами и двумя крейсерами больше и если бы мы начали сражение у Скагеррака[94] утром, британский флот был бы разбит, а Англия поставлена на колени. Это означало бы конец мировой войны.

    Раньше было недостаточно разбить флот, чтобы победить Англию, надо было высадиться там. Англия могла сама прокормить себя. Сегодня это уже невозможно.

    В тот самый момент, когда Англия будет отрезана от подвоза, она окажется принужденной капитулировать. Подвоз продовольствия и горючего зависит от защиты флотом.

    Налетами авиации на метрополию Англию к капитуляции не вынудить. Если же уничтожить флот, капитуляция последует немедленно.

    Нет никакого сомнения в том, что внезапное нападение может привести к быстрому исходу… Соблюдение прав или договоров при этом никакой роли не играет».

    Для достижения намеченных целей должны быть приведены в готовность сухопутные войска, чтобы нанести внезапный удар. «Соседние государства должны быть сокрушены прямо из казармы».

    В целях соблюдения максимальной секретности разрабатываемых планов при верховном главнокомандующем (им был Гитлер) создавался оперативный штаб. Он включал по одному представителю от каждого из трех родов войск, и эпизодически к его работе привлекались три главнокомандующих и их начальники штабов[95].

    Речь Гитлера изобиловала противоречиями, и слушавшие его генералы, должно быть, не раз протирали свои монокли. Принято решение напасть на Польшу «при первом подходящем случае». Однако не исключена возможность, что в конфликт вмешаются западные державы, к борьбе с которыми Германия пока не готова. Сокрушить Англию «одним ударом». Но какими средствами? Германский флот лишь к 1945 г. должен был сравняться с британским, а пока насчитывал лишь 2 линкора, 2 тяжелых крейсера, 17 миноносцев и 47 подводных лодок. Этого было слишком мало для уничтожения английского флота даже при «внезапном» нападении. Никто из генералов не посмел ни о чем спросить у «фюрера».

    Мало кто из участников совещания был информирован о том, что еще 25 марта, то есть сразу же после встречи Риббентропа с Липским, Гитлер направил верховному главнокомандующему германской армией генералу Браухичу директиву, где говорилось:

    «В настоящее время фюрер не намерен решать польского вопроса. Однако уже теперь он должен быть разработан. Его решение в ближайшем будущем может быть основано только на особо благоприятных политических обстоятельствах».

    Под «особо благоприятными» обстоятельствами подразумевалась политика «умиротворения», которую проводили западные державы и которая позволила Германии беспрепятственно захватить Австрию и Чехословакию. «Фюрер» указывал в директиве, что «Польша должна быть до такой степени разгромлена, чтобы в ближайшие десятилетия ее можно было не принимать во внимание в качестве политического фактора».

    11 апреля Гитлер подписал «Директиву вооруженным силам на 1939—1940 гг.» о подготовке к войне. Составной частью директивы был «Белый план» – план нападения на Польшу. «Задачей вермахта, – отмечается там, – является уничтожение польских вооруженных сил. В этих целях должно быть рассчитано и подготовлено внезапное нападение».

    Директива содержала указание вести подготовку с таким расчетом, чтобы операция «могла быть осуществлена в любой момент начиная с 1 сентября 1939 г.». Так была установлена дата, ставшая началом одной из величайших трагедий в истории человечества (3).

    Войну еще можно было остановить

    Весной 1939 г. в результате разбойничьих действий агрессоров и политики «умиротворения», проводившейся западными державами, человечество оказалось на пороге новой мировой войны. Противоречия между двумя империалистическими группировками приближались к своей кульминационной точке. Сфера агрессии фашистских держав уже охватывала огромную территорию от Тяньцзиня, Шанхая и Кантона, через Эфиопию до Гибралтара, с общим населением свыше 500 млн. человек. Зоной непосредственной опасности стала буржуазная Европа. Насыщенная вооружениями, она была превращена в пороховой погреб. Достаточно было даже самого незначительного инцидента, чтобы вызвать взрыв, который увлек бы за собой десятки стран и народов на всех континентах.

    Пагубное воздействие на развитие международной обстановки оказывали США. Являясь самой мощной страной среди капиталистических государств, Соединенные Штаты имели возможность сыграть огромную роль в деле сохранения мира. Но американская политика «нейтралитета», означавшая отказ от участия в каких-либо коллективных мерах, направленных на предотвращение войны, на деле попустительствовала агрессии и ускоряла сроки развязывания нового мирового конфликта.

    Исключительное в своем роде признание сделал президент США Ф. Рузвельт. На приеме представителей печати в Белом доме 7 марта 1939 г. ему был задан вопрос, содействовало ли законодательство о нейтралитете делу международного мира. Перефразировав вопрос следующим образом: содействовал ли закон о нейтралитете на протяжении последних трех дет делу мира, президент ответил отрицательно. На вопрос о том, содействовал ли закон о нейтралитете делу войны, Ф. Рузвельт заявил, что в известной мере это так.

    Единственным фактором мира в тех условиях оставался Советский Союз. Благодаря его существованию и последовательным усилиям, направленным на укрепление мира, еще имелась возможность остановить сползание мира в пропасть войны. Надежным средством обеспечения безопасности в Европе являлось бы создание союза СССР, Англии и Франции. Гитлеровские генералы неоднократно предупреждали «фюрера», что Германия не имеет шансов на победу в случае войны на два фронта. Если бы три названные державы, заключив пакт о взаимной помощи, одновременно совместно гарантировали безопасность малых европейских государств, фашистская агрессия была бы крепко зажата в тиски. В свою очередь, превращение Европы в область прочного мира могло бы оказать стабилизующее влияние на всю международную обстановку. И если бы агрессоры рискнули развязать какие-либо новые авантюры, их легко удалось бы обуздать.

    В напряженных условиях военно-политического кризиса летом 1939 г. Советский Союз последовательно проводил политику укрепления мира и боролся за организацию коллективного отпора фашистским агрессорам. Миролюбивая политика СССР нашла выражение в работе XVIII съезда Коммунистической партии (март 1939 г.). В отчете ЦК ВКП(б) большое внимание уделялось анализу международного положения. Съезд заклеймил агрессоров и разоблачил мюнхенскую политику западных держав, которую они проводили под ширмой «невмешательства» и «умиротворения»,

    «Политика невмешательства, – говорится в отчетном докладе, – означает попустительство агрессии, развязывание войны… В политике невмешательства сквозит стремление, желание – не мешать агрессорам творить свое черное дело, не мешать, скажем, Японии впутаться в войну с Китаем, а еще лучше с Советским Союзом, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, – выступить на сцепу со свежими силами, выступить, конечно, в „интересах мира“, и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия».

    Съезд подтвердил, что основной задачей СССР на международной арене остается борьба за сохранение мира и обеспечение безопасности страны. Решения съезда ставили перед советской внешней политикой и дипломатией задачу и впредь помогать народам, ставшим жертвой агрессии, укреплять деловые связи со всеми странами. В то же время необходимо было соблюдать осторожность, чтобы не дать провокаторам втянуть наше государство в военный конфликт.

    Огромное значение для мобилизации мирового общественного мнения имели выступления Советского правительства, разоблачавшего агрессивные действия фашистских держав. Так, в связи с вторжением гитлеровских войск в Чехословакию в марте 1939 г. народный комиссар иностранных дел направил правительству Германия ноту, где Говорилось:

    «…4. При отсутствии какого бы то ни было волеизъявления чешского народа оккупация Чехии германскими войсками и последующие действия германского правительства не могут не быть признаны Произвольными, насильственными, агрессивными.

    5. Вышеприведенные замечания относятся целиком и к изменению Статута Словакии в духе подчинения последней Германской империи, не оправданному каким-либо волеизъявлением словацкого народа…

    7. Ввиду изложенного Советское правительство не может признать включение в состав Германской империи Чехии, а в той или иной форме также и Словакии правомерным и отвечающим общепризнанным нормам международного права и справедливости или принципу самоопределения народов.

    8. По мнению Советского правительства, действия германского правительства не только не устраняют какой-либо опасности всеобщему миру, а, наоборот, создали и усилили такую опасность».

    Выступления СССР в защиту мира встречали горячую поддержку народов. Трудящиеся Англии, Франция и других стран все настойчивее требовали от своих правительств объединения усилий с СССР для обуздания агрессоров и предотвращения войны. Более твердого курса в отношении фашистских держав требовали и значительные круги буржуазии, опасавшейся чрезмерного усиления Германии и Италии, как своих империалистических конкурентов.

    Широкое отражение эти взгляды получили и на страницах буржуазной печати. Английская газета «Ньюс кроникл» писала 13 апреля:

    «Только Россия в состоянии остановить в Восточной Европе происки фашистов. Только она может действовать в защиту Польши, Румынии и других балканских стран с той же мощью, как Великобритания и Франция в Западной Европе. Россия – стержень всего… Стальной союз между Францией, Великобританией и Советским Союзом – единственная надежда мира».

    Была ли реальной задача объединения трех держав в интересах спасения мира? Безусловно. Правда, попытки Советского правительства наладить сотрудничество с кабинетами Чемберлена и Даладье в прошлом были мало обнадеживающими. Но за фигурами буржуазных министров, погрязших в антисоветских интригах, Коммунистическая партия и правительство СССР видели многомиллионные народные массы Англии, Франции и других стран. Подобно советским людям, они были кровно заинтересованы в обуздании агрессоров и предотвращении войны. Общность интересов народов представляла надежную объективную основу для создания эффективного англо-франко-советского пакта. Реализация этой цели зависела от активности тех сил на Западе, которые стояли на позициях укрепления мира, от их способности преодолеть сопротивление наиболее реакционных антисоветских элементов, окопавшихся в правительственных кабинетах.

    Советское правительство настойчиво добивалось сотрудничества с Англией и Францией для совместного отпора агрессору. Свою точку зрения оно довело до их сведения в ясной, исключающей какое-либо неверное толкование форме.

    «Хотя Россия сможет собственными силами выиграть любую оборонительную войну, – говорится в английской записи заявления советского посла, сделанного Галифаксу 21 мая 1939 г., – она не сможет своими силами предотвратить войну как таковую. Поэтому она готова сотрудничать для достижения этой цели с другими державами».

    Среди всеобщего возмущения и беспокойства, вызванных новыми агрессивными действиями фашистских держав весной 1939 г., британский премьер представлял странную фигуру. В тот самый день, 15 марта, когда тер» майские войска вошли в Прагу, Чемберлен выступал в палате общин. Он не нашел, однако, слов осуждения и даже не мог выжать из себя хоть несколько слов сочувствия в адрес чехословацкого народа, находившегося в тяжелой беде.

    Острая реакция общественности заставила Чемберлена быстро Понять свою «ошибку». Он перестроился, во всяком случае, внешне. Когда премьер выступал 17 марта в Бирмингеме перед избирателями, это был уже совершенно другой человек. Горько сетуя на вероломство Гитлера, Чемберлен заявил о решимости Англии оказать сопротивление дальнейшему распространению агрессии. С политикой «умиротворения», казалось, было покончено.

    Свое проявление «новый» курс кабинета Чемберлена нашел в том, что Англия предоставила «гарантии» Польше, Румынии, Греции и Турции. Аналогичные обязательства в отношении названных государств взяло на себя и правительство Франции. В середине апреля Англия и Франция вступили в переговоры с Советским Союзом.

    Важность проблемы, явившейся предметом трехстороннего обмена мнениями, сразу же поставила переговоры в центр политических событий. Острота момента, заинтересованность трех государств в предотвращении агрессии, энергичная поддержка широких кругов общественности – все это позволяло надеяться на быстрое и успешное решение вопросов, связанных с подготовкой и заключением пакта. Но надежде не суждено было осуществиться. Переговоры шли медленно, и вскоре стало ясно, что их затягивают.

    Причины неудовлетворительного хода переговоров тогда не были известны общественности. В парламенте английскому премьеру каждую неделю задавали вопрос о достигнутом в Москве прогрессе, и каждый раз следовал стереотипный ответ: британские представители прислали отчет, и им даны новые инструкции.

    – Являются ли «новые» инструкции более новыми, чем те, которые направлены на прошлой неделе? – спросил У. Галлахер, добивавшийся от имени Коммунистической партии Великобритании скорейшего заключения пакта с Советским Союзом и Францией.

    С критикой курса Чемберлена выступала оппозиционная группа консерваторов. В нее входили такие деятели, как У. Черчилль, А. Иден, Дафф Купер, Л. Эмери и др. Еще в 1938 г. при голосовании в парламенте по вопросу о Мюнхене эта группа демонстративно воздержалась; Дафф Купер в знак протеста вышел из состава кабинета. Преследуя в конечном итоге те же цели, что и группировка, представленная Чемберленом, оппозиционеры считали необходимым достигнуть их другими средствами. Полагая выгодным для Англии провоцирование германо-советского конфликта, они думали осуществить это не уступками Германии, а демонстрацией силы Британской империи. Это должно было, по их расчетам, заставить Гитлера двинуться не на запад, а на восток. Поэтому они требовали резкого увеличения вооружений и укрепления позиций Англии путем создания блока государств, заинтересованных в отпоре фашистской Германии. После мартовских событий 1939 г., несмотря на резко антикоммунистические взгляды, консервативная оппозиция активно выступала за заключение союза с СССР. «Мы окажемся в смертельной опасности, – говорил Черчилль в палате общин в апреле 1939 г., – если не сможем создать великий союз против агрессии. Было бы величайшей глупостью, если бы… мы отвергли естественное сотрудничество с Советской Россией».

    Опубликованные в настоящее время документы обнажают «подводные камни», на которых застряли и затем потерпели крушение трехсторонние переговоры. Как выяснилось, направлявшиеся из Лондона инструкции имели мало общего с официальными заявлениями британского правительства о стремлении к равноправному и эффективному сотрудничеству с Советским Союзом/Характерным в этом отношении является, в частности, английское предложение от 15 апреля.

    «Согласно ли Советское правительство, – запрашивал Форин оффис, – сделать публичное заявление… что в случае акта агрессии против какого-либо европейского соседа Советского Союза, который оказал бы сопротивление, можно будет рассчитывать на помощь Советского правительства, если она будет желательна, каковая помощь будет оказана путем, который, найдут более удобным?»

    Возникал вопрос: где же совместные действия СССР, Англии и Франции против общего врага? Где их твердые взаимные обязательства помогать друг другу в случае вовлечения в войну с Германией? Где тот «стальной союз» трех держав, который являлся единственным средством обуздать агрессоров? Ничего этого предложение не предусматривало. Выставлялось лишь одностороннее обязательство СССР в случае германского нападения на какое-либо из его европейских соседей по первому сигналу из Лондона ввязаться в войну против рейха, причем не имея никаких прав требовать помощи у западных держав. «Английское правительство, – отмечает А. Тэйлор, – хотело, чтобы русскую помощь можно было включать и выключать по его желанию, как электрический выключатель…»

    Предложение Форин оффиса, унизительное для СССР, не отвечало поставленной задаче эффективного объединения усилий трех держав. Через два дня, 17 апреля, английскому послу в Москве Сидсу были вручены предложения Советского правительства. В документе говорилось:

    «1. Англия, Франция, СССР заключают между собой соглашение сроком на 5—10 лет о взаимном обязательстве оказывать друг другу немедленно всяческую помощь, включая военную, в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств.

    2. Англия, Франция, СССР обязуются оказывать всяческую, в том числе и военную, помощь восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Черным морями и граничащим с СССР, в случае агрессии против этих государств.,

    3. Англия, Франция и СССР обязуются в кратчайший срок обсудить и установить размеры и формы военной помощи, оказываемой каждым из этих государств во исполнение §§ 1 и 2.

    …6. Англия, Франция и СССР обязуются, после открытия военных действий, не вступать в какие бы то ни было переговоры и не заключать мира с агрессорами отдельно друг от друга и без общего всех трех держав согласия».

    18 апреля советское полпредство в Париже информировало об этих предложениях министерство иностранных дел Франции.

    Бросается в глаза принципиальное отличие советских предложений от проекта, выдвинутого Лондоном (равенство сторон, взаимный характер обязательств, эффективное противодействие агрессии как на западе, так и на востоке). Любой здравомыслящий человек, ознакомившись с ними, не мог не прийти к выводу, что советские предложения создавали хорошую основу для боевого союза трех держав. Но с этим не хотели соглашаться представители Англии и Франции. В ходе переговоров выявлялось нежелание британского правительства искренне сотрудничать с СССР.

    Франция, в связи с растущей агрессивностью Германии и Италии, была более склонна к соглашению. В конце апреля ее правительство сообщило в Лондон, что для него не представляется далее возможным поддерживать в Москве английское предложение «об односторонней русской декларации о помощи», не сопровождающейся какими-либо взаимными гарантиями. Вслед за этим МИД Франции направил Советскому правительству свой проект соглашения. При первом взгляде на документ могло создаться впечатление, будто в нем содержался определенный элемент взаимности. При ближайшем рассмотрении «взаимность» оказывалась несколько странной. В проекте говорилось:

    «В случае, если бы Франция и Великобритания оказались в состоянии войны с Германией вследствие выполнения обязательств, которые они приняли с целью предупредить всякие насильственные изменения положения, существующего в Центральной или Восточной Европе, СССР оказал бы им немедленно помощь и поддержку.

    В случае, если бы вследствие помощи, оказанной Союзом ССР Франции и Великобритании в условиях, предусмотренных предыдущим параграфом, СССР оказался бы в свою очередь в состоянии войны с Германией, Франция и Великобритания предоставили бы ему немедленно помощь и поддержку».

    Получалось так, что, когда Англия и Франция решили бы воевать с Германией из-за статус-кво в Европе, Советский Союз автоматически втягивался в войну на их стороне. Но если бы он оказался в состоянии войны независимо от указанного условия, то ни на какую помощь со стороны западных держав не мог рассчитывать.

    Во французском проекте, отметил советский полпред в Париже, беседуя с министром иностранных дел Франции 29 апреля, нет подлинной взаимности. Бонне разыграл смущение и объяснил: из-за перегруженности делами он поручил редактирование документа генеральному секретарю МИД А. Леже, а сам «недостаточно вчитался» в документ. В тот же день советскому полпреду был направлен новый вариант французского проекта. Он содержал взаимные обязательства трех держав помогать друг другу в случае вовлечения в войну с целью предупредить насильственное изменение существующего положения. (Французская инициатива по-прежнему обходила вопрос о взаимной помощи в случае прямого нападения на одну из трех держав.)

    Несмотря на шаг вперед, сделанный французской стороной, британское правительство продолжало упорно уклоняться от принятия обязательства взаимного характера. Кабинет Чемберлена, в 1938 г. немало потрудившийся над тем, чтобы взломать франко-советский договор 1935 г., и теперь не намеревался допустить заключение соглашения, которое было бы, по его мнению, «слишком обязывающим» для Запада. 8 мая Сидс передал народному комиссару иностранных дел новые соображения английского правительства. Советскому Союзу предлагалось опубликовать декларацию, где оно обязалось бы,

    «в случае вовлечения Великобритании и Франции, в военные действия во исполнение принятых ими обязательств, оказать немедленно содействие, если оно будет желательным, причем род и условия, в которых предоставлялось бы это содействие, служили бы предметом соглашения».

    Предложение имело, по существу, издевательский в отношении СССР характер. Отклоняя советские предложения от 17 апреля о заключении пакта трех держав, который сопровождался бы военной конвенцией, английское правительство по-прежнему требовало от СССР односторонней и даровой помощи, не принимая на себя аналогичных обязательств по отношению к нашей стране. Отводя СССР роль «слепого спутника» в создаваемой комбинации, британский кабинет не желал даже гарантировать Советский Союз от последствий, какие повлекло бы принятие им предлагавшихся обязательств.

    Советское правительство вынуждено было сообщить в Лондон и Париж, что считает английский проект от 8 мая неприемлемым, и вновь предложило вернуться к выдвинутым им 17 апреля принципам.

    19 мая в английском парламенте состоялись дебаты по вопросам внешней политики. Лидеры партий и ряд бывших министров настойчиво доказывали необходимость немедленного заключения договора с СССР. С большой речью выступил Черчилль.

    «Я никак не могу понять, – заявил он, – каковы возражения против заключения соглашения с Россией… против его заключения в широкой и простой форме, предложенной русским Советским правительством?

    Предложения, выдвинутые русским правительством, несомненно, имеют в виду тройственный союз между Англией, Францией и Россией… Единственная цель союза – оказать сопротивление дальнейшим актам агрессии и защитить жертвы агрессии. Я не вижу, что в этом предосудительного?.. Ясно, что Россия не пойдет на заключение соглашений, если к ней не будут относиться как к равной и, кроме того, если она не будет уверена, что методы, используемые союзниками… могут привести к успеху… Наше правительство должно понять, что ни одно из этих государств Восточной Европы не сможет продержаться, скажем, год войны, если за ними не будет стоять солидная и прочная поддержка дружественной России в сочетании с союзом западных держав. По существу я согласен с Ллойд Джорджем, что, если нужен надежный Восточный фронт, будь то Восточный фронт мира или фронт войны, такой фронт может быть создан только при поддержке дружественной России, расположенной позади всех этих стран…

    Перед нами предложение – справедливое, и, по-моему, более выгодное, чем те условия, которых хочет добиться наше правительство. Это предложение проще, прямее и более действенно. Нельзя допускать, чтобы его отложили в сторону, чтобы оно ни к чему не привело. Я прошу правительство его величества усвоить некоторые из этих неприятных истин. Без действенного Восточного фронта невозможно удовлетворительно защитить наши интересы на Западе, а без России невозможен действенный Восточный фронт».

    Нельзя сбрасывать со счета, что Черчилль и многие другие буржуазные деятели, выступавшие за союз с СССР, в действительности не стремились к искреннему сотрудничеству. В заключении договора они видели средство переложить на Советский Союз главную тяжесть надвигавшейся борьбы с фашистской Германией. Тем не менее их заявления весьма показательны. Они служат дополнительным свидетельством реалистичности выдвинутых Советским правительством предложений, которые могли стать хорошей основой для объединения усилий трех держав. Заключение пакта между СССР, Англией и Францией дало бы возможность создать прочный барьер на пути дальнейшего развертывания фашистской агрессии. Британский кабинет, однако, продолжал вынашивать совершенно иные замыслы (4).

    Галифакс: «Держать Россию в игре»

    Чемберлен не нашелся, что ответить на высказанную в палате общин критику в адрес правительства в связи с ходом московских переговоров. Секретный меморандум Форин оффиса, датированный 22 мая 1939 г. (тремя днями позже описанных дебатов), дает возможность понять, почему премьер уклонился от откровенного изложения своей точки зрения и ограничился несколькими невнятными фразами.

    Происхождение меморандума, как можно судить, связано с тем, что переговоры с СССР к рассматриваемому моменту достигли такой стадии, когда правительству Англии следовало либо согласиться наконец с предложенным советской стороной трехсторонним пактом, либо рвать переговоры. Чиновникам Форин оффиса поручили «подсчитать», каковы для Англии плюсы и минусы участия в пакте.

    Нетрудно заметить, знакомясь с документом что составители были проникнуты духом вражды и недоверия к СССР, столь характерных для правящих кругов Великобритании накануне войны. Несмотря на это, в числе «плюсов» содержится весьма важная констатация. Заключение предложенного Советским правительством пакта, говорится в документе, возможно, является «единственным средством предотвращения войны» (курсив мой. – Авт.). Казалось бы, чего же лучше? Но авторы тут же находят еще более весомые «минусы».

    Если будет заключен подобный договор, отмечается в меморандуме, то может сложиться впечатление, что «правительство его величества окончательно отказалось от всякой надежды добиться урегулирования с Германией».

    В приведенных строках – вся потрясающая близорукость и косность английской дипломатии. На пороге войны Форин оффис все еще цеплялся за свою «идефикс» – создание «Пакта четырех», объединение Европы «без России и против России». Предлагавшийся Советским Союзом договор, оказывается, не нравился потому, что лишал Чемберлена возможности договориться с Гитлером против СССР!

    Другой «минус» трехстороннего пакта составители меморандума усматривали в следующем. После его заключения, говорится в документе, может возникнуть ситуация, когда Англия

    «в результате неспособности Польши или Румынии оказать сопротивление германскому нападению или в результате нападения Германии на Советский Союз морем или через прибалтийские государства может быть втянута в войну не с целью защиты независимости какого-либо малого европейского государства, а для оказания поддержки Советскому Союзу против Германии» (курсив мой. – Авт.).

    Классовая ненависть английских правителей к социалистическому государству в приведенных строках бьет фонтаном. Они еще согласны (так и быть!) получить помощь от СССР, но самим помогать ему – ни в коем случае!

    Какой вывод делали составители меморандума? Для Англии желательно заключить соглашение, которое отвечало бы таким условиям:

    а) В случае нападения на Англию Советский Союз должен прийти ей на помощь, вынудив Германию воевать на два фронта.

    б) В случае возникновения войны соглашение должно непременно втянуть в войну и СССР, «ибо в противном случае в конце войны, когда Англия и Германия будут лежать в развалинах, Советский Союз, имея нетронутую армию, стал бы господствовать в Европе».

    Вооружившись этими соображениями, британское правительство заявило о своем согласии заключить трехсторонний пакт. Новые англо-французские предложения были вручены Советскому правительству 27 мая. В тексте документа содержался неожиданный сюрприз. Обязательства участников договора предлагалось подчинить Уставу Лиги наций. Это значило, как показали события в Эфиопии, лишить пакт всякой эффективности.

    Настораживала редакция 4-го пункта нового проекта, определявшего порядок выполнения сторонами обязательств.

    «В случае возникновения обстоятельств, которые могут потребовать выполнения их обязательств о взаимной помощи и поддержке, три правительства немедленно приступят к консультации относительно создавшегося положения. Методы и объем такой консультации станут тотчас же предметом последующего обсуждения между тремя правительствами…»

    Итак, вместо конкретных действий, в случае угрозы агрессии, предлагались консультации по вопросу о консультациях.

    Существенным пороком проекта являлся и тот факт, что он оставлял неприкрытым район Прибалтики. Здесь для агрессора имелась лазейка. «Если Латвия или Эстония подвергнутся нападению со стороны Германии, – пояснил ответственный сотрудник французского МИД Роша советнику посольства США в Париже Вильсону, – и не будут защищаться или воздержатся от того, чтобы просить Россию о помощи… обязательства о взаимной помощи не вступят в силу». Проект Форин оффиса, таким образом, оставлял в Прибалтике коридор для германской агрессии против СССР.

    Англо-французские предложения, заявил народный комиссар иностранных дел В.М. Молотов[96] в беседе с Сидсом и Наджиаром, наводят на мысль, что правительства Англии и Франции не столько интересуются самим пактом, сколько разговорами о нем…

    Позиция западных держав, упорно уклонявшихся от заключения честного, равноправного договора, не могла не внушать сомнений. Предлагавшиеся ими проекты по-прежнему содержали в завуалированном виде односторонние обязательства для СССР и лазейки для агрессора. «Договор был обставлен, как живой изгородью, различными ссылками на Лигу наций, на резервирование различных прав и позиций, – признал впоследствии один из участников переговоров, английский дипломат Стрэнг. – Естественно, это должно было настораживать Советское правительство». Фоном для маневров Форин оффиса и Кэ д’Орсе служили откровенные выступления реакционных кругов на Западе, утверждавших, что «цель целей» дипломатической стратегии – «дать Берлину пожрать Украину и расчленить СССР».

    Несмотря на все это, Советское правительство, глубоко заинтересованное в заключении пакта о взаимной помощи, настойчиво продолжало добиваться выработки справедливого и эффективного соглашения. 2 июня 1939 г. оно передало Англии и Франции свой проект договора, лишенный каких-либо двусмысленностей и недомолвок. В нем предлагалось, чтобы совместные гарантии трех держав были распространены на Бельгию, Грецию, Турцию, Румынию, Польшу, Латвию, Эстонию и Финляндию. Предусматривалось также, что механизм взаимопомощи, в случае необходимости, будет приведен в действие немедленно, независимо от какой бы то ни было процедуры прохождения вопросов в Лиге наций. Договор должен был вступить в силу одновременно с военной конвенцией о формах и размерах взаимной помощи, оказываемой участникам» пакта.

    Советский проект стал предметом новых препирательств со стороны западных держав. Ссылаясь на то, что английское правительство уже сделало ряд «уступок», Галифакс рекомендовал следовать практике коммерческих сделок и требовал, чтобы советская сторона «в свою очередь» отказалась от ряда важных положений.

    К их числу относились, в частности, вопросы о гарантиях стран Прибалтики и об одновременном подписании военной конвенции, от чего продолжали уклоняться западные державы. Оба вопроса, однако, имели принципиальное значение.

    Не было секретом, что страны Прибалтики являлись одним из объектов агрессивных устремлений фашистской Германии. Захват этого района предоставил бы гитлеровцам удобный плацдарм для наступления на жизненно важные центры Советского Союза, а также для операций против западных держав и района Северной Европы. Единственной силой, способной оградить народы прибалтийских государств от нависшей над ними угрозы, был Советский Союз. Это хорошо понимали трудящиеся массы Эстонии, Латвии и Литвы. «Рабочие настроены крайне враждебно к гитлеровской Германии, и своим единственным спасителем они считают СССР», – отмечалось в документах латвийской охранки. Состоятельные классы и выражавшие их волю фашистские правительства, находившиеся у власти в этих странах, ориентировались на Германию. В начале июня Эстония и Латвия заключили договоры о ненападении с третьим рейхом. Вскоре встал вопрос о военном сотрудничестве прибалтийских государств с Германией и о вводе ее войск. Летом сюда прибыли с визитом начальник штаба германской армии генерал Гальдер и начальник контрразведки рейхсвера Канарис. Вместе с ними приехала группа военных специалистов, которые составили карты пограничных с Советским Союзом районов Эстонии, сфотографировали полосу прохождения границы. Государственные и общественные учреждения оказались наводнены гитлеровскими агентами. В любую минуту можно было ожидать вступления в Эстонию и Латвию германских войск с фактического согласия их правительств.

    Приведенные факты свидетельствуют, насколько обоснованным было стремление правительства СССР превратить Прибалтику в одно из прочных звеньев мира, укрепив тем самым и безопасность нашей страны на северо-западе. Это вынуждены были признавать и некоторые крупные политические деятели на Западе. «Требования русских, чтобы эти государства были включены в тройственную гарантию, хорошо обоснованы. Нет никакого смысла в том, чтобы кессон мира имел трещину», – заявил Черчилль.

    Что касается заключения военной конвенции, то опыт 1938 г., когда советско-французский договор о взаимной помощи остался мертвой буквой, служил достаточным основанием для постановки этого вопроса. Его значение для Советского Союза было тем более велико, что в случае гитлеровского нападения на Польшу, а его можно было ожидать со дня на день, СССР немедленно оказался бы в состоянии войны с Германией. В чем выразилась бы тогда помощь западных держав Советскому Союзу, которому пришлось бы принять на себя главный натиск фашистских армий?

    Июнь ушел на обсуждение с Лондоном и Парижем вопроса о предоставлении гарантий странам Прибалтики. Для ускорения переговоров Советское правительство предложило направить в Москву кого-либо из руководящих политических деятелей Англии, например Галифакса. Ведь и он, и Чемберлен ездили на переговоры в Германию. Британское правительство ограничилось отправкой чиновника Форин оффиса Стрэнга. Командирование второстепенной фигуры было красноречивее иных дипломатических деклараций. Кабинет Чемберлена явно не проявлял серьезного интереса к переговорам.

    Придавая большое значение информации общественного мнения Англии и Франции, Советское правительство предприняло важный шаг. 29 июня 1939 г. в «Правде» была опубликована статья А.А. Жданова «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР». В статье указывалось, что основной причиной застойного состояния, в котором оказались переговоры, являлось нежелание западных держав пойти на заключение с СССР равного договора, на который только и может пойти уважающее себя государство.

    Статья обращала также внимание на тактику затяжки переговоров, применявшуюся англо-французской дипломатией. Действительно, из 75 дней, на протяжении которых происходил обмен мнениями, Советскому правительству для подготовки ответов понадобилось 16 дней; остальные 59 дней ушли на задержки и проволочки со стороны западных держав. По многим вопросам, которые, при наличии доброй воли и искренних намерениях Англии и Франции, легко могли бы быть разрешены, английское и французское правительства нагромождали искусственные трудности.

    «Все это говорит о том, – заключал А.А. Жданов, – что англичане и французы хотят не такого договора с СССР, который основан на принципе равенства и взаимности, хотя ежедневно приносят клятвы, что они тоже за „равенство“, а такого договора, в котором СССР выступал бы в роли батрака, несущего на своих плечах всю тяжесть обязательств. Но ни одна уважающая себя страна на такой договор не пойдет, если не хочет быть игрушкой в руках людей, любящих загребать жар чужими руками. Тем более не может пойти на такой договор СССР, сила, мощь и достоинство которого известны всему миру.

    Мне кажется, что англичане и французы хотят не настоящего договора, приемлемого для СССР, а только лишь разговоров о договоре для того, чтобы, спекулируя на мнимой неуступчивости СССР перед общественным мнением своих стран, облегчить себе путь к сделке с агрессорами».

    После долгих переговоров согласившись на гарантии странам Прибалтики, западные державы оговорили, что это обязательство не распространяется на случай «косвенной» агрессии. Позиция англо-французской дипломатии явно шла вразрез с логикой. Именно путем «косвенной» агрессии гитлеровцы захватили в марте 1938 г. Австрию и в марте 1939 г. остававшуюся после Мюнхена часть Чехословакии. Англо-французские гарантии Польше, учитывая этот опыт, предусматривали возможность как прямой, так и «косвенной» агрессии. Но, когда вопрос встал о прибалтийских странах, где «косвенная» агрессия была наиболее вероятной, Лондон и Париж неожиданно воспротивились.

    Английский дипломат Стрэнг, прибывший в Москву в середине июня для участия в переговорах, вынужден был признать в своей переписке с Лондоном, что полученные им инструкции не открывали перспективы успешного разрешения обсуждавшихся проблем. «Тот факт, что мы создаем одну трудность за другой, – писал он, – создал впечатление, что мы к соглашению серьезно не стремимся».

    Такое впечатление, уже давно складывавшееся среди политических наблюдателей, усилилось, когда во второй половине июля в западной печати промелькнуло сообщение о секретных переговорах в английской столице между министром внешней торговли Хадсоном и представителем рейха Вольтатом. Факт привлек к себе всеобщее внимание. Возникло подозрение: не ведет ли английское правительство параллельно с переговорами в Москве тайных переговоров с Берлином?

    Лишь после окончания войны, когда стали известны документы секретных германских архивов, выяснилось, что подозрение было вполне обоснованным. Выяснилось также, что переговорам с Германией английское правительство придавало гораздо большее значение, чем возможности заключения пакта с СССР. Это позволяет в полной мере оценить тактику Форин оффиса. Поскольку обеспечить вовлечение СССР в войну, навязав ему односторонние обязательства, не удавалось, английская дипломатия взяла курс на затягивание переговоров. Целью этого было, говоря словами Галифакса, «держать Россию в игре». Запугивая Германию перспективой заключения англо-франко-советского договора, Чемберлен рассчитывал побудить Гитлера на соглашение с Англией.

    Этот замысел не был тайной для дипломатических кругов. «Москвой получены сведения о намерениях Лондона, – сообщал чехословацкий посол в Москве Фирлингер в Прагу 25 июля 1939 г., – из которых следует, что Чемберлен не стремится к договору с Советским Союзом и намерен продолжать свои попытки к сближению с Германией, пользуясь договором с СССР только как средством давления на Германию, примерно так же, как это было во время чехословацкого кризиса».

    Все более накалявшаяся международная обстановка и реальная угроза, что Лондон и Париж будут использовать затеянные ими переговоры с Москвой в ущерб безопасности нашей страны, заставили Советское правительство прийти к выводу о необходимости выяснить: думают ли западные державы заключить соглашение, которое способствовало бы укреплению мира? Пробным камнем должно было стать подписание военной конвенции. Если бы удалось договориться о совместных операциях трех государств против агрессора, было бы легко согласовать формулировки политического договора, по которым оставались расхождения. Советское правительство решило предпринять еще одну попытку договориться с Англией и Францией. 23 июля 1939 г. оно предложило немедленно начать военные переговоры. Западные державы ответили согласием. Было ли согласие искренним? (5)

    Фитиль войны подожжен

    «Я – человек, который начал войну. Претензия, которой трудно верить? Можете не верить, если хотите. Но это правда. Я был тем человеком, который поджег фитиль Европы в 1939 г. События того года и тех, которые за ним следовали, сейчас настолько смешались, история их настолько сложна, что трудно видеть факты в их подлинной перспективе и взаимозависимости. Но даже люди, которые ставят под сомнение все, кроме самых основных вех той эпохи, как бы ни были смутны их представления, будут теперь решительно утверждать, что на этот раз не было второго Сараева, не было убийства, которое развязало бы гитлеровскую войну.

    Так вот, они ошибаются. В действительности имел место особый инцидент, который начал цепную реакцию насилия и кровопролития, и, разумеется, необходим был человек, чтобы подготовить инцидент, чтобы, так сказать, нажать курок. Я был этим человеком…»

    Такими словами начинает Альфред Науджокс, в свое время представший в Нюрнберге как один из военных преступников, предисловие к книге, написанной его биографом и опубликованной под броским названием: «Человек, который начал войну».

    Дав клятву безоговорочно и не раздумывая выполнять любое задание, Науджокс, тайный агент «Службы безопасности» (СД) третьего рейха, благодаря полной неразборчивости в средствах и склонности к авантюре быстро завоевал особое доверие шефа разведки Гейдриха. Науджоксу поручали самые рискованные и грязные дела. В его послужном списке одна за другой появляются ряд «блестящих» операций. Он снабжает гитлеровскую шпионскую агентуру на Балканах радиоприемниками, упрятанными в холодильник и другие предметы домашнего обихода. Создав «техническую секцию» СД, он организует массовое изготовление фальшивых заграничных паспортов и затем английской валюты. Кстати говоря, видная роль принадлежала Науджоксу при фабрикации подложных документов по «делу Тухачевского».

    5 августа 1939 г., явившись по вызову на Принц Альбертштрассе в резиденцию Гейдриха, Науджокс был удивлен: шеф необычно приветлив. Это настораживало.

    Гейдрих был одной из наиболее зловещих фигур гитлеровской кровавой «верхушки». В прошлом морской офицер, вынужденный покинуть службу на флоте из-за скандальной связи, он находит свое призвание в гестапо. Болезненно честолюбивый, выделявшийся среди «коллег» более тонким умом и редким цинизмом, Гейдрих вскоре становится правой рукой «рейхсфюрера СС» Гиммлера. Хранившиеся в сейфе Гейдриха личные дела лидеров фашистского рейха, содержавшие тщательно собранные свидетельства их неблаговидного прошлого, постепенно сосредоточили в руках шефа СД необычайную власть. С ним старались дружить – его осведомители были повсюду, а секреты, находившиеся в его. руках, были опаснее пуль.

    – Альфред, – по-дружески обратился Гейдрих к вошедшему Науджоксу. – Есть дело. Как раз по твоей специальности.

    Начальник «Службы безопасности» откинулся в кресле, его удлиненное лицо с маленькими холодными глазами на минуту застыло в неопределенной улыбке. Что она могла означать у человека, которому достаточно нажать кнопку, чтобы два вращающихся пулемета в тумбах стола мгновенно изрешетили все вокруг?

    – Назовем это… ну, скажем, «операция Гиммлер», – продолжал он, взяв со стола папку из дубленой кожи. – «Фюрер» считает ее делом первостепенной важности. По значению она далеко превосходит все, чем нам приходилось когда-либо заниматься. Риск немалый, и тем не менее опасность провала должна быть полностью исключена.

    Гейдрих резко встал и подошел к висевшей на стене карте.

    – Речь идет о Польше. Наступило время ею заняться. Поскольку фюрер не намерен вести зимнюю кампанию в польских равнинах, он хочет разрешить польский вопрос сильным, молниеносным ударом в ближайшие несколько недель. Но требуется подходящий предлог для начала войны. Этим ты и займешься.

    Привыкший к неожиданным поручениям, Науджокс хранил молчание, пристально наблюдая за шефом.

    – Как тебе известно, – пояснил Гейдрих, – в последнее время имели место мелкие пограничные инциденты. Но ничего мало-мальски серьезного. Один-два выстрела, и на этом дело кончается. Ни одного крупного случая, который мы могли бы использовать, чтобы взорвать пороховой погреб. Теперь нам надо действовать наверняка. Придется поджечь фитиль самим.

    – И мне предстоит… чиркнуть спичкой? Гейдрих испытующе поглядел на Науджокса.

    – Вот, смотри, – сказал он, уперев конец карандаша в еле заметную точку на карте. – Это Глейвиц. Он принадлежит Германии, но практически находится на самой границе с Польшей. Для нас это очень удобно. Невдалеке от него, на расстоянии нескольких километров, на нашей территории расположена небольшая радиостанция. Вот здесь ты и должен появиться на сцене…

    Представь себе, что однажды ночью, – продолжал Гейдрих, шагая по кабинету, – поляки совершат налет на Глейвиц: Среди них ведь немало горячих голов, так что это выглядело бы вполне правдоподобно. При этом они захватывают радиостанцию, пусть не надолго, на десять – пятнадцать минут. Этого времени им вполне хватит, чтобы, воспользовавшись включенным микрофоном, передать в эфир какое-нибудь дерзкое заявление. Ну, например, что фюрер хочет войны или что-нибудь в таком роде. В общем это не твоя забота, текст мы составим тебе. Это была бы, конечно, очень серьезная, возмутительная провокация, не правда ли? В особенности, если бы в тот момент радиостанция в Глейвице была случайно подключена к германской трансляционной сети. Вся страна сразу убедилась бы, что именно поляки обостряют обстановку.

    На следующий день об этом можно напечатать в газетах, с фотографиями. Особенно убедительным было бы, если после возникновения перестрелки на месте были бы обнаружены один или два трупа в польской форме, чтобы все воочию увидели провокаторов. Как ты думаешь, сможешь организовать такой инцидент?

    Интересно, кому пришел в голову дьявольский план, подумал Науджокс. Уж конечно не тупице Гиммлеру. Нет, автором может быть только сам Гейдрих. Или Гитлер?

    – Итак? – произнес Гейдрих.

    – Мне кажется, – ответил Науджокс, осторожно подбирая слова, – что риск очень велик. Но если вы мне поручите это дело, я сделаю все, что смогу.

    – Все, что ты сможешь, это не устроит, – холодно возразил Гейдрих, пристально глядя в глаза Науджоксу. – Ты ведь понимаешь, что означал бы провал… Кстати, ты, надеюсь, не имеешь каких-либо сомнений морального порядка? – насмешливо спросил он.

    – Конечно, нет, – поспешил заверить Науджокс.

    Собеседники приступили к обсуждению деталей операции. До начала войны оставалось 25 дней…

    Накануне описанной встречи в Гданьске произошел инцидент, сразу поставивший Европу на порог войны. На протяжении всего лета город был дымящейся точкой на политической карте. Используя тот факт, что большинство населения было немецким, гитлеровцы захватили сенат и фактически стали хозяевами в «вольном городе». На зданиях развевались германские флаги со свастикой, отряды эсэсовцев в черной форме патрулировали улицы. В местах гуляний, оцепленных колючей проволокой, тайно сосредоточивались войска. Вокруг висели надписи: «Храните молчание, чтобы не пожалеть о последствиях». 4 августа гданьские власти попытались отстранить польских чиновников на нескольких таможенных постах на границе между территорией «вольного города» и Восточной Пруссией, откуда гитлеровцы нелегально переправляли оружие.

    Правительство Польши ответило резкой нотой, адресованной председателю сената Грейзеру. Сославшись на предоставленное ему право таможенного контроля (Гданьск находился в таможенной унии с Польшей), оно заявило, что поручило своим сотрудникам таможни продолжать исполнять обязанности «в форме и при оружии». В ноте содержалось требование, чтобы к 6 часам следующего дня (5 августа) сенат сообщил об отмене изданных им указаний об отстранении польских таможенных чиновников.

    Действуя по указке из Берлина, гданьский сенат отрицал причастность к инциденту. Варшава, утверждали гитлеровцы, предъявив «ультиматум», умышленно ведет дело к обострению обстановки. Гданьское правительство заявляло «самый решительный протест». В «войну нот» включилась нацистская дипломатия. 9 августа Вейцзекер пригласил польского поверенного в делах Любомирского и выразил ему «крайнее удивление» в связи с действиями правительства Польши. Угрозы и ультиматумы Гданьску, предупредил он, могут привести к ухудшению германо-польских отношений. Ответственность за это полностью ляжет на Варшаву. Демарш Вейцзекера сопровождался резким усилением антипольской кампании в немецкой печати. Газеты рейха предупреждали: близится час, когда в словах Берлина будет «отчетливо слышен звон железа».

    Главарь гданьских фашистов, Форстер, только что вернувшийся из Германии, где встречался с «фюрером», вечером 10 августа на фашистском сборище произнес речь, полную угроз в адрес Польши. Следующее «собрание», заявил он, состоится уже после присоединения Гданьска к рейху.

    В тот же вечер на квартире комиссара Лиги наций в Гданьске Буркхарта раздался телефонный звонок.

    – Фюрер хочет видеть вас завтра в 4 часа дня у себя в Оберзельцберге, – сообщил Форстер.

    – Но это невозможно! Как я могу попасть туда к такому сроку? – возразил Буркхарт.

    – Все предусмотрено. Фюрер предоставляет вам свой личный самолет… Сегодня с полуночи аэродром будет оцеплен. О вашем отъезде никто не узнает…

    Находясь в течение двух лет на посту представителя Лиги наций в Гданьске, Буркхарт фактически работал под руководством Галифакса, председателя «Комитета трех», которому поручили вопрос о «вольном городе». Ночью Буркхарт успел сообщить в Лондон и Париж о приглашении и получил их согласие на визит в Германию. Английский министр иностранных дел просил его «обстоятельно» переговорить с Гитлером. Буркхарт понял смысл просьбы. Для него не было секретом, что Чемберлен и Даладье, пристально наблюдая за развитием германо-польского кризиса, надежды возлагали на организацию нового Мюнхена – за счет Польши. Когда напряжение достигнет кульминации, рассчитывали они, Гитлер согласится, как и в период чехословацких событий, на созыв конференции. Не означает ли приглашение комиссара Лиги наций в Оберзальцберг, что наступил момент для осуществления этого замысла? Неожиданно Буркхарт оказался в центре надвигавшегося на Европу циклона. От результатов его переговоров с Гитлером, полагал он, будет зависеть судьба «западной цивилизации».

    Обдумывая предстоявшую беседу, верховный комиссар Лиги наций не забывал прикинуть, как она может отразиться на его личной карьере. Швейцарский историк Буркхарт был близок по взглядам к «идеалам» третьего рейха. Его назначение в Гданьск было предварительно согласовано с Гитлером. Теперь приглашение… Неплохое начало для человека, мечтающего получить должность посла в Берлине!

    Предвоенная Германия фактически имела три столицы. Административным центром являлся Берлин. Центром идеологической обработки населения в духе национал-социализма был Мюнхен. Но управлялась страна с вершины горы, где располагалась личная резиденция Гитлера «Бергхоф». Горная вилла, сооруженная в Баварских Альпах близ Зальцбурга, в полной мере отвечала стремлению «сверхчеловека» к одиночеству. Здесь «фюрер» обдумывал и принимал важные решения.

    Незадолго до войны высоко над виллой, на обрывистой скале, построили «чайный домик», получивший наименование «Адлерхорст» – «Орлиное гнездо». Чтобы попасть туда, необходимо было подняться на лифте по вертикальной шахте, вырубленной в скале, на высоту более 100 метров. Там посетитель обнаруживал массивное приземистое сооружение, состоящее из застекленной залы, окруженной колоннадой. В соответствии с духом третьего рейха откосы подъездов, выходы из подземелий и подступы к «чайному домику» были устроены с учетом военных соображений и защищены многочисленными пулеметными гнездами. Сюда и доставили Буркхарта для встречи с «фюрером».

    Беседа была рассчитана как «разговор на чистоту». Как обычно, она свелась к монологу Гитлера. Буркхарт, прислонившись к косяку застекленной двери, почтительно слушал. Разыгрывая заранее продуманный спектакль, «фюрер» применил целую серию ораторских эффектов. Временами он срывался и, словно бешеный, начинал метаться по зале, отшвыривая ногам/и и руками попадающуюся мебель.

    Изображав человека, терпение которого доведено до предела, Гитлер обрушился на поляков.

    – Польша прибегает к угрозам в отношении Данцига! Газеты заявляют, что это именно тот язык, которым надо со мной разговаривать!.. Если вновь возникнет малейший инцидент, я без предупреждения разгромлю поляков, так что от них не останется и следа, – бесновался Гитлер. – Я ударю, как молния!

    – Но это будет означать всеобщую войну, – вставил Буркхарт.

    – Пусть так! Если мне суждено вести войну, я предпочитаю, чтобы это было сегодня, когда мне пятьдесят лет, а не когда будет шестьдесят! Что вы сможете предпринять против меня? Ударить с воздуха? («Истерический смех», – отмечает Буркхарт в записи беседы.)

    Но вдруг в облике Гитлера произошла разительная перемена. Он успокаивается. Он хочет мира.

    – Постоянные разговоры о войне, – говорит он, – это глупость. Они только сводят народы с ума. О чем, в сущности, идет речь? Только о том, что Германия нуждается в зерне и лесе. Для получения зерна мне нужна территория на Востоке, для леса – колония, только одна колония. Все остальное ерунда…

    Я не стремлюсь к господству, – продолжал Гитлер. – Я ничего не требую от Запада ни сейчас, ни в будущем. Раз и навсегда: ничего. Все, что мне приписывают, – выдумки. Но мне нужна свобода рук на Востоке. Повторяю еще раз – вопрос идет только о зерне и лесе. Я готов вести переговоры. Но когда мне угрожают ультиматумами, меня лишают этой возможности!

    Гитлер выводит собеседника на террасу, нависшую над обрывом. Монолог должен завершиться широким «пиано» на фоне гор, залитых лучами вечернего солнца.

    – Как я счастлив, когда бываю здесь! – заявляет «фюрер». – Довольно я поработал, пора мне и отдохнуть. С каким удовольствием я остался бы здесь и занялся живописью. Ведь я художник!

    По-видимому, в эти минуты, в «приливе откровенности», Гитлер высказал мысль, которая впоследствии была заботливо изъята из всех официальных публикаций и стала известна лишь в 1960 г., после выхода в свет мемуаров Буркхарта.

    «Все, что я предпринимаю, – заявил Гитлер, – направлено против России… Мне нужна Украина, чтобы нас не могли морить голодом, как в прошлую войну».

    «Тонкая» игра Гитлера строилась на грубой лжи. Раз и навсегда ему «ничего не нужно от Запада». Поэтому пусть Запад не мешает ему разгромить Польшу, которая нужна рейху как коридор для похода против России!

    Буркхарт прощается. Провожая гостя, Гитлер вдруг «с симпатией» вспоминает о лорде Галифаксе.

    «Я хочу жить в мире с Англией, – заявляет „фюрер“, – заключить с ней пакт об окончательном урегулировании; я готов гарантировать английские владения во всем мире и сотрудничать с Англией.

    Буркхарт: – Не лучше ли тогда побеседовать непосредственно с кем-либо из англичан? Я высказываю это предложение экспромтом, как мысль, которая вдруг пришла в голову. Это моя собственная идея. Но я склонен думать, что, если бы подобное предложение было сделано, оно было бы хорошо принято.

    Гитлер: – Язык является слишком большим препятствием… Может быть кого-нибудь из англичан, говорящих по-немецки? Мне сказали, что бегло говорит по-немецки генерал Айронсайд[97]

    Буркхарт: – Могу я передать, что у вас есть такое желание?

    Гитлер: – Да. Не могли бы вы сами направиться в Лондон? Если мы хотим избежать катастрофы, дело является срочным».

    Полагая, что высказанное Гитлером предложение будет поворотным пунктом в развитии европейского кризиса, Буркхарт спешит в Базель. В обстановке полной секретности он встретился здесь с доверенными представителями английского и французского министров иностранных дел Роджером Макинсом и Пьером Арналем. Буркхарт вручил им запись беседы и сообщил подробности. Начинают вырисовываться перспективы нового Мюнхена.

    И вдруг, словно в пьесе начинающего драматурга, опять раздается телефонный звонок.

    Сообщение, переданное французским послом в Берне П. Арналю, повергает присутствовавших в состояние растерянности и досады. «Все надежды, бывшие главной целью моего визита к Гитлеру, рассыпались в прах!» – отмечает Буркхарт в своих мемуарах.

    Произошло следующее. Один из французских журналистов, находившийся в Гданьске, утром 11 августа пожелал переговорить с комиссаром Лиги наций. Секретарь ответил, что тот уехал на охоту в Восточную Пруссию. Ответ показался подозрительным – слишком неподходящей для подобных развлечений была обстановка в городе. Начав поиски швейцарского дипломата, журналист добрался до аэродрома. У одного из сотрудников он узнал: Буркхарт и Форстер вылетели утром на личном самолете германского рейхсканцлера.

    На другой день сенсационную новость опубликовала французская «Пари-суар», и затем ее подхватила вся мировая пресса. При этом высказывалась догадка, что Гитлер вручил Буркхарту для передачи Чемберлену письмо с предложением присоединиться к походу Германии против СССР.

    Закулисные контакты англо-французской дипломатии с Гитлером в те самые дни, когда в Москве шли переговоры о заключении трехстороннего пакта, вызвали необычайное возбуждение мировой общественности. Новостью бурно возмущались народные массы в Англии и Франции. Планы мюнхенцев – воспользоваться Буркхартом для подготовки сделки с Гитлером – оказались сильно подмоченными.

    Лишь после окончания войны, когда были опубликованы секретные архивы германского МИД, стало ясно, насколько бесцеремонно Гитлер морочил голову своим англо-французским партнерам. Его «намек» на стремление предотвратить катастрофу путем прямых переговоров с англичанами, сделанный в момент, когда решение напасть на Польшу было уже принято, рассчитывался на то, чтобы еще раз сыграть антисоветской картой и получить свободу рук для уничтожения очередного противника, Как раз в те дни прибыли в Москву военные представители западных держав, и германская дипломатия прилагала отчаянные усилия воспрепятствовать заключению оборонительного пакта.

    Вечером 11 августа, когда Буркхарт из «Адлерхорста» спешил в Базель, итальянский министр иностранных дел Чиано, в тот же день встречавшийся с Риббентропом в его замке «Фушль»[98], расположенном в получасе езды от Оберзальцберга, сделал такую запись в своем дневнике: «Его решимость развязать войну непреклонна. Он отвергает любое решение, которое могло бы удовлетворить Германию и в то же время дало бы возможность избежать вооруженного конфликта».

    Приведенная запись нисколько не означает, будто Чиано являлся противником агрессии. Дело в том, что в 1939 г. Италия еще не была готова к большой войне и не спешила с ее развязыванием. Тем более, как пока зал Мюнхен, многого можно достигнуть путем «переговоров». Шантаж – вот средство, которое приносит легкие победы при минимальном риске!

    На следующий день Гитлер принял Чиано. На этот раз спектакль имел совершенно иные цели и был поставлен в других декорациях. При появлении министра в зале «Бергхофа» Гитлер был погружен в изучение многочисленных карт, разложенных на столе. Стремясь укрепить дух партнера по «оси», он выступал в облике «опытного стратега». Свыше часа, водя пальцем по воображаемым фронтам и оперируя специальными терминами, «фюрер» поражал неподготовленного к такой беседе Чиано познаниями в военной области. Он заявил о своем намерении в ближайшее время напасть на Польшу. «Доказав» неуязвимость Германии на западе, Гитлер перешел к восточным границам.

    «На Востоке, – говорится в записи беседы, – речь идет не о том, чтобы оставаться в обороне. Здесь надо перейти в наступление, и как можно скорее. С таким расчетом, чтобы сделать нападение возможным в любой момент. Фюрер не уточняет размеры сил, сконцентрированных против Польши, но намекает на один миллион человек. Он делает единственное уточнение, что в Восточной Пруссии находятся очень закаленные дивизии, в том числе несколько моторизованных. Когда наступит момент нападения на Польшу, а такой момент представится, когда возникнет крупный инцидент или в силу того, что Германия потребует, чтобы Польша уточнила свою позицию, германские силы будут одновременно брошены в наступление со всех участков границы к сердцу Польши по заблаговременно намеченным маршрутам. Польские силы в настоящее время недостаточны для того, чтобы противостоять, даже кратковременно, такому нападению. Авиация очень слаба, артиллерия – посредственная, противотанковые средства отсутствуют совершенно. С точки зрения метеорологических условий наиболее удобным временем является период, начиная с настоящего момента до 15 октября».

    Зная завистливость Муссолини, на протяжении многих лет переживавшего из-за слабости Италии в военном отношении, что не позволяло ему водрузить на Балканах знамена «нового Рима», Гитлер предложил итальянскому партнеру последовать его примеру и захватить Югославию. Мысль была высказана в форме некоего «теоретического постулата», которым должны руководствоваться агрессоры.

    «Говоря в общем плане, – продолжал „фюрер“, – самым лучшим было бы, если бы фальшивые нейтралы были ликвидированы один за другим. Это можно было бы сделать сравнительно легко, если бы один из партнеров оси прикрывал другого каждый раз, когда тот занят ликвидацией ненадежного нейтрала. Для Италии следует, по-видимому, рассматривать Югославию как одного из таких ненадежных нейтралов».

    Опытный артист, Гитлер не преминул, сделать на этом вопросе особое ударение. Следует отметить, что и сам Чиано реагировал на высказанную рекомендацию весьма живо. «Гитлер советует Италии воспользоваться первым же подходящим случаем для расчленения Югославии и оккупации Кроатии и Далмации», – уточнил он в своей записи.

    Чиано высказал опасение, что ликвидация Польши вызовет выступление западных держав. Гитлер решительно возразил. Франция и Англия, заявил он, несомненно, предпримут театральные жесты против Германии, но не пойдут на войну. С абсолютной уверенностью «фюрер» утверждал: конфликт будет локализован, и Германия сможет без особых осложнений свести счеты с Польшей. Тем самым она окажет большую услугу державам «оси», поскольку всякое укрепление одного из ее членов означает усиление итало-германского политического блока в целом. Категорический тон Гитлера делал безнадежной попытку Чиано заставить его прислушаться к точке зрения Муссолини о желательности некоторой оттяжки войны.

    …В декабре 1943 г., ожидая в тюремной камере исполнения смертного приговора[99], Чиано сделал последнюю запись в дневнике. Он снова мысленно вернулся к своей поездке в Зальцбург в 1939 г., вспомнил некоторые подробности встречи с Риббентропом. После переговоров, состоявшихся утром, собеседники совершили, в ожидании обеда, прогулку по парку. Беседа не клеилась. Продолжая отстаивать свою точку зрения, что западные державы позволят Германии без помех разделаться с Польшей, Риббентроп предложил Чиано пари: коллекцию старого немецкого оружия против картины итальянского мастера. Наступило молчание.

    – Все же, Риббентроп, чего вы хотите, Данциг или коридор? – спросил Чиано.

    – Ни того, ни другого, – ответил Риббентроп, уставившись на него холодным взглядом. – Мы хотим войны! (6)

    Притча о «спасательном круге»

    В первых числах августа посольство СССР в Лондоне устроило завтрак в честь английской и французской миссии, направлявшихся в Москву для переговоров. Состав миссий не мог не вызвать разочарования. Несмотря на важность вопроса, они не включали крупных должностных лиц. Главой британской делегации назначили престарелого адмирала Дрэкса, не имевшего никакого оперативного отношения к вооруженным силам Англии. Зато, правда, он был близок ко двору и славился своей неприязнью к Советскому Союзу. Труд» но было подыскать более неподходящую фигуру. Политические наблюдатели сделали из этого соответствующие выводы.

    «К продолжению переговоров о пакте с Россией, – сообщал в Берлин 1 августа германский посол в Лондоне Дирксен, – несмотря на посылку военной миссии, или вернее, благодаря этому, здесь относятся скептически. Об этом свидетельствует состав английской военной миссии: адмирал, до настоящего времени комендант Портсмута, практически находился в отставке и никогда не состоял в штабе адмиралтейства; генерал – точно такой же простой строевой офицер; генерал авиации – выдающийся летчик и преподаватель летного искусства, но не стратег. Это свидетельствует о том, что военная миссия скорее имеет своей задачей установить боеспособность Советской Армии, чем заключить оперативные соглашения».

    Французская миссия, возглавлявшаяся генералом Думенком, тоже состояла из второстепенных фигур.

    Когда подали кофе, между советским полпредом И. Майским и адмиралом Дрэксом состоялся такой разговор.

    – Скажите, адмирал, когда вы отправляетесь в Москву?

    – Это окончательно еще не решено, но в ближайшие дни.

    – Вы, конечно, летите?

    – О нет! Нас в обеих делегациях, вместе с обслуживающим персоналом, около 40 человек, большой багаж… На аэроплане лететь неудобно!

    – Может быть, вы отправитесь в Советский Союз на одном из ваших быстроходных крейсеров?.. Это было бы очень сильно и внушительно: военные делегации на военном корабле… Да и времени от Лондона до Ленинграда потребовалось бы немного.

    – Нет, и крейсер не годится. – На лице адмирала появилось кислое выражение. – Если бы мы отправились на крейсере, пришлось бы выселить Два десятка офицеров из кают и занять их место… Зачем доставлять людям неудобства? Нет, нет! Мы не поедем на крейсере…

    – В таком случае вы, может быть, воспользуетесь одним из быстроходных коммерческих судов? Время горячее, вам надо возможно скорее быть в Москве!

    Адмирал явно не желал продолжать разговор.

    – Ничего не могу вам сказать. Организацией транспорта занимается министерство торговли… Все в его руках. Не знаю, как получится.

    Практически оказалось, что после 10 дней сборов и проволочек военные миссии выехали лишь 5 августа на тихоходном товаро-пассажирском пароходе «Сити оф Эксетер». Со скоростью улитки старый пакетбот пополз вдоль берегов Европы. Буря, которая готова была вот-вот разразиться на континенте, мало беспокоила его пассажиров. Хотя старая посудина, с трудом делавшая 13 узлов в час, могла предложить лишь скромный комфорт, офицеры не тужили: они убивали время, играя в теннис. Известное разнообразие вносили обеды. Согласно строгому английскому этикету, члены обеих миссий являлись в кают-компанию в вечерних туалетах. Команда судна состояла сплошь из индийцев, и повар удивлял гостей экзотическими блюдами.

    Еще до отплытия миссий из Лондона английское правительство предложило им действовать «как единая команда». Время совместного путешествия они использовали для согласования полученных инструкций. Секретные директивы, которыми руководствовались делегации, раскрывают коварные замыслы англо-французской дипломатии.

    «Британское правительство, – говорилось в инструкциях английской миссии, – не желает принимать на себя какие-либо конкретные обязательства, которые могли бы связать нам руки при тех или иных обстоятельствах. Поэтому следует стремиться свести военное соглашение к самым общим формулировкам. Что-нибудь вроде согласованного заявления о политике отвечало бы этой цели».

    Сопоставление других пунктов инструкции показывает, насколько неискренним было британское правительство в отношении советского предложения о заключении военной конвенции.

    «Эта идея, – говорится в пункте 3, – мало привлекает английское и французское правительства. В связи с возможностью провала переговоров, однако, оба правительства теперь согласились, что переговоры между штабами должны быть начаты в ближайшее время…»

    Приняв советское предложение, западные державы должны были стремиться к скорейшему заключению военной конвенции, если бы они действительно хотели сотрудничать с СССР. Совершенно иное указание содержалось в пункте 8.

    «До того времени, когда политическое соглашение будет заключено, делегация… должна вести переговоры очень медленно, следя за ходом политических переговоров».

    Как пишет в своих мемуарах член французской миссии генерал Бофр, «можно заключить, что англичане не имели никаких иллюзий в отношении результата предстоявших переговоров и что они стремились прежде всего выиграть время. Это было далеко от того, о чем мечтало общественное мнение».

    В последнее время стало кое-что известно и об инструкциях, которые получила французская миссия. В ней не было ни слова о заключении военного союза между западными державами и СССР. Она напоминала тезисы для академической дискуссии. Основные разделы имели следующие названия:

    I. Коммуникации с Европой [СССР, очевидно, рассматривался как страна «азиатская»].

    II. Действия в Балтийском море против немецких морских коммуникаций.

    III. Польский и румынский фронты.

    IV. Турецкий фронт.

    Раздел III включал такие пункты: «Безопасность восточных границ названных государств», «Поставки и ремонт военного снаряжения», «Поставки сырья (зерно, уголь, металлы)», «Поддержка авиацией». В записке от 27 июля 1939 г. начальник французского генерального штаба Гамелен следующим образом уточнил врученные миссией инструкции:

    «Официально поляки не могут принять еще в мирное время принцип вступления русских войск на их территорию в случае конфликта. Но нет сомнений, что при возникновении опасности они согласились бы иметь на своей территории советскую авиацию и, может быть, даже механизированные соединения. Возможность того, что они откроют свои границы для русских войск всех родов остается маловероятной, Представляется, что румыны в этом вопросе будут также очень сдержанны… Поставки со стороны России для Польши, Румынии и Турции сырья, продовольствия, вооружения, снаряжения и оборудования будут, очевидно, хорошо приняты названными государствами. Очень желательно, чтобы СССР поставил им то, что Франция и Англия не могут им дать, во всяком случае в ближайшем будущем».

    Инструкция, таким образом, отводила Советскому Союзу лишь роль хозяйственного резерва для снабжения польской, румынской и турецкой армий. В ней не было даже намека на заключение эффективного соглашения с СССР, которое стало бы основой совместных военных операций крупного масштаба.

    Разумеется, Советское правительство не знало в то время этих секретных документов. Теперь можно в полной мере оценить, какой лицемерный фарс Англия и Франция поручили разыграть своим миссиям в Москве. Становятся понятными те факты, которые тогда удивляли и настораживали, – длительное путешествие делегаций, включение в их состав второстепенных лиц, от» сутствие у главы британской миссии адмирала Дрэкса каких-либо полномочий на ведение переговоров и подписание соглашения (генерал Думенк имел полномочия лишь на переговоры), тактика затяжек и проволочек. Работа совещания военных миссий началась в Москве 12 августа. Советская делегация возглавлялась народным комиссаром обороны маршалом К.Е. Ворошиловым. Членами ее являлись начальник Генерального штаба командарм первого ранга Б.М. Шапошников, народный комиссар Военно-Морского Флота флагман флота второго ранга Н.Г. Кузнецов, начальник Военно-Воздушных Сил командарм второго ранга А.Д. Локтионов и заместитель начальника Генерального штаба комкор И.В. Смородинов. Авторитетный состав военной миссии подчеркивал исключительное значение, которое придавало Советское правительство переговорам.

    На первом же заседании представители западных держав попытались навязать дискуссию о «целях» и «общих принципах» сотрудничества. Советская делегация предложила сразу же перейти к обсуждению конкретных вопросов. «Цель у нас ясна, – заметил К.Е. Ворошилов, – и теперь идет вопрос о выработке плана для достижения этой цели». Затем в общих чертах был заслушан план развертывания вооруженных сил западных держав в случае возникновения войны. Как позже выяснилось, англичане и французы в ряде случаев сознательно сообщали советской миссии искаженные, завышенные сведения о численности и технической оснащенности своих войск.

    В схеме операций, изложенной западными военными специалистами, оставался неясным существенный вопрос: как генеральные штабы Англии и Франции представляли себе участие СССР в войне против агрессора? Каким образом Вооруженные Силы СССР, не имевшего непосредственной границы со странами фашистского блока, смогут вступить в соприкосновение с противником? Советская сторона вполне обоснованно считала этот вопрос кардинальным и просила представителей западных держав изложить их точку зрения.

    Посовещавшись между собой, главы миссий высказали личное мнение: если агрессор нападет на Польшу и Румынию, то те «будут умолять» Советский Союз оказать им помощь. Адмирал Дрэкс пояснил это следующим образом. «Я хочу привести вам такой пример: если человек тонет в реке и на берегу стоит другой человек, который предлагает ему спасательный круг, откажется ли тонущий человек от предложенной ему помощи?»

    Маршал Ворошилов возразил: «Если вы перешли на „притчи“, разрешите и мне последовать вашему примеру. Я должен сказать следующее: ну, а что, если „спасательный круг“ будет на таком расстоянии, что его нельзя будет добросить до утопающего? Естественно, что такой круг утопающему никакой помощи не принесет». Польша и Румыния могут и не обратиться за помощью или так поздно попросить ее, что повлечет тяжелые последствия для армий Франции, Англии и других союзников. Мы в это время не в состоянии будем оказать соответствующего воздействия на события».

    Разработанная в Лондоне тактика – вести общие разговоры – терпела провал. Советская сторона перевела дискуссию в плоскость конкретных решений. Как свидетельствуют известные в настоящее время документы, правительства Англии и Франции ожидали вопроса о пропуске советских войск через территорию Польши. Это логически вытекало из самого существа обсуждаемой проблемы. «Было вполне естественным для Советского Союза, – отметил, например, Стрэнг в своих мемуарах, – испрашивать согласие на транзит своих войск. И с военной точки зрения, в отличие от более широкой политической точки зрения, особенно имея в виду будущее Польши, было в интересах восточных держав, чтобы такое согласие было дано», Несмотря на это, обе миссии получили инструкцию «избегать» постановки вопроса о Польше.

    В конце описанного заседания 14 августа глава советской делегации зачитал заявление, где говорилось:

    «…Советская военная миссия выражает сожаление по поводу отсутствия у военных миссий Англии и Франции точного ответа на поставленный вопрос о пропуске советских вооруженных сил через территорию Польши и Румынии.

    Советская военная миссия считает, что без положительного разрешения этого вопроса все начатое предприятие о заключении военной конвенции между Англией, Францией и СССР, по ее мнению, заранее обречено на неуспех».

    «Я полагаю, что на этом нашу миссию можно считать законченной», – заметил адмирал Дрэкс после окончания заседания группе английских и французских офицеров. Но вместо того, чтобы честно заявить об этом советской делегации, руководители военных миссий западных держав сослались на необходимость снестись со своими правительствами для выяснения позиции Польши. Продолжался курс на искусственное затягивание переговоров.

    На следующий день а ожидании ответа на поставленный вопрос советская миссия изложила свои соображения о совместных действиях вооруженных сил трех держав. Правительство СССР выражало готовность выставить для борьбы против агрессии 120 пехотных и 16 кавалерийских дивизий, 5 тыс. тяжелых орудий, 9—10 тыс. танков и 5—5,5 тыс. боевых самолетов.

    Советская военная миссия считала возможным три основных варианта развертывания военных действий.

    Вариант I. Агрессор совершит нападение на Англию и Францию. В этом случае СССР обязывался выставить 70% тех вооруженных сил, которые будут направлены против агрессора Англией и Францией. Польша, согласно ее договорам с Францией и Англией, должна принять участие в борьбе всеми своими силами.

    Вариант II. Нападение агрессора на Польшу и Румынию. Оба названных государства выставляют все имеющиеся у них силы. Англия и Франция немедленно должны объявить войну агрессору. СССР обязуется выставить 100% тех вооруженных сил, которые выставят Англия и Франция против Германии.

    Вариант III предусматривал, что главный удар агрессор направит против СССР через Прибалтику. В этом случае Англия и Франция должны были немедленно вступить в борьбу с агрессором. Польша, по договорам с Англией и с Францией, также должна вступить в борьбу. СССР развертывает 120 пехотных и 16 кавалерийских дивизий. Англия и Франция должны выставить 70% от указанных сил Советского Союза.

    Во всех перечисленных случаях было необходимо, чтобы Англия и Франция договорились с Польшей о пропуске советских войск через строго ограниченные коридоры.

    16 августа глава советской делегации выступил по поводу «трех принципов», выдвинутых французской делегацией. Эти принципы, не представляя собой ничего конкретного, могли бы служить материалом для какой-нибудь абстрактной дискуссии и не отвечали задачам, стоявшим перед тремя миссиями.

    17 августа начальник Военно-Воздушных Сил СССР Локтионов сделал сообщение о Воздушных Силах СССР. Советская военная делегация дала ответ на заданные ей вопросы. Но ответа на поставленный советской миссией кардинальный вопрос все еще не было. Это лишало возможности продолжать работу совещания трех делегаций. По предложению Дрэкса был объявлен перерыв до 21 августа.

    В последующие дни английская и французская делегации так и не получили ответа из Лондона и Парижа на свой запрос. Польское правительство отказывалось разрешить пропуск советских войск через территорию Польши и встречало при этом полную поддержку со стороны британского кабинета.

    Выше указывалось, что заключение военной конвенции являлось пробным камнем в решении вопроса о подписании трехстороннего пакта Англии, Франции и СССР. Ход военных переговоров со всей очевидностью показал, что, как и во время политических переговоров, западные державы не стремились в действительности к заключению эффективного соглашения с Советским Союзом.

    Было ясно, что искусственно затягивавшиеся переговоры в Москве использовались ими в неизвестных целях где-то в другом месте.

    21 августа советская военная миссия огласила заявление, в котором указывалось:

    «Подобно тому, как английские и американские войска в прошлой мировой войне не могли бы принять участия в военном сотрудничестве с вооруженными силами Франции, если бы не имели возможности оперировать на территории Франции, так и советские вооруженные силы не могут принять участия в военном сотрудничестве с вооруженными силами Франции и Англии, если они не будут пропущены на территорию Польши и Румынии. Это – военная аксиома.

    Советская военная миссия не представляет себе, как могли правительства и генеральные штабы Англии и Франции, посылая в СССР свои миссии для переговоров о заключении военной конвенции, не дать точных и положительных указаний по такому элементарному вопросу…

    Если, однако, этот аксиоматический вопрос французы и англичане превращают в большую проблему, требующую длительного изучения, то это значит, что есть все основания сомневаться в их стремлении к действительному и серьезному военному сотрудничеству с СССР.

    Ввиду изложенного ответственность за затяжку военных переговоров, как и за перерыв этих переговоров, естественно падает на французскую и английскую стороны».

    Продление ситуации, сложившейся в ходе переговоров СССР с западными державами, в обстановке быстро нараставшей в Европе угрозы войны, могло нанести серьезный ущерб безопасности Советского государства. (7)

    Советская дипломатия избегает ловушки

    Тем временем правительство Англии вело рискованную игру. За спиной Советского Союза оно вступило в секретные переговоры с фашистской Германией. Соглашение с Гитлером по-прежнему оставалось главной целью британской дипломатии. Расчет делался на то, что при всех его «безрассудствах» Гитлер сумеет сделать «разумный» выбор и войне на два фронта предпочтет договоренность с западными державами. Это обеспечило бы ему тыл на Западе и свободу рук на Востоке. Переговоры с Москвой, согласно тактической схеме Форин оффиса, должны были служить средством давления на Берлин.

    Реализация этого замысла представляла для кабинета Чемберлена немалые трудности. После мартовских событий капитулянтская политика мюнхенцев была подвергнута острой критике, общественность внимательно следила за каждым шагом премьера. Понимая, что в таких условиях разоблачение его подлинных намерений привело бы к падению кабинета, Чемберлен действовал чрезвычайно осторожно. Для связи с гитлеровцами использовались подставные лица, встречи и доверительные беседы проходили за плотно закрытыми дверями особняков или в загородных поместьях, вдали от нескромных взглядов.

    Желая сыграть на прогерманских настроениях, царивших среди влиятельных кругов Англии, германское министерство иностранных дел направило в начале июня 1939 г. в Лондон своего сотрудника Тротт цу Зольца. Он прибыл в английскую столицу, разумеется, с «частным визитом» и благодаря своим связям с семейством Астор был немедленно приглашен в Кливден – штаб английских «умиротворителей». Там он встретил среди гостей лорда Галифакса, лорда Лотиана, сэра Инскипа и других видных политических деятелей. В соответствии с полученными инструкциями, Тротт горько жаловался, что английская политика «окружения» (имелись в виду «гарантии» ряду стран Центральной и Юго-Восточной Европы), и особенно намерение заключить пакт с СССР, рассматриваются как свидетельство враждебных намерений британского правительства и вызывают в Германии глубокое недовольство.

    Тактический ход гитлеровского эмиссара вполне оправдал себя. «Извиняясь» перед ним, собеседники пояснили: английское правительство было вынуждено предпринять такие шаги, но теперь готово искать «разумный выход» из создавшегося положения. Что понималось под «разумным выходом», пояснил лорд Лотиан, который, по словам Тротт цу Зольца, «в кругу Астора, Галифакса, Чемберлена и других» пользовался очень сильным влиянием, так как являлся среди них «самым умным и тонким политиком».

    «Он начал с допущения, что в настоящее время Гитлер занимается упрочением позиций своего рейха в Европе, – писал Тротт цу Зольц, излагая высказывания английского лорда. – Как он уже отметил, с его личной точки зрения, ликвидация Чехословакии в стратегическом отношении была в связи с этим также совершенно необходима». Теперь чехи со всех сторон окружены Германией ненадобности в борьбе против них более не существует. Если бы в таких условиях «фюрер» счел возможным восстановить национальную независимость Богемии и Моравии на условиях ограничения их вооружений и установления экономического сотрудничества с Германией, то это оказало бы благоприятное воздействие на общественное мнение Англии.

    «Германское жизненное пространство в экономическом отношении, – заявил Лотиан, – должно было бы естественно распространиться значительно дальше его нынешних границ. Если признание национального существования небольшого чешского народа, окруженного Германией, могло бы на деле стать неоспоримой и очевидной реальностью, это, вероятно, позволило бы в проблемах европейской политики согласовать экспансию германской мощи с сохранением суверенитета других наций… Данциг и польский вопрос легко нашли бы решение, поскольку поляки не имели бы уже ни малейшего основания утверждать, что усиление экономической и географической[100] зависимости от Германии было равнозначно национальному подчинению.

    Какое-либо недоверие со стороны Англии или ее противодействие германской экономической экспансии на юго-восток после этого должно было бы, разумеется, прекратиться».

    Несмотря на тщательно подобранные «смягчающие» формулировки, смысл сказанного Лотианом совершенно ясен. Грубо нарушив мюнхенское соглашение и введя войска в Прагу в марте 1939 г., Германия поставила английское правительство в чрезвычайно трудное положение и лишила возможности проводить в прежнем виде политику сотрудничества с рейхом. Однако если Гитлер исправит допущенную «ошибку» и провозгласит возвращение Богемии и Моравии хотя бы номинального суверенитета, это развяжет руки кабинету Чемберлена. В таком случае Англия не возражала бы против того, чтобы Германия подобным образом «разрешила» вопрос с Польшей и другими странами Центральной и Юго-Восточной Европы.

    О том значении, которое правящие круги Англии придавали переговорам с Тротт цу Зольцем, свидетельствует такой факт: через несколько дней его принял Чемберлен. «Асторы имеют доступ к нему в любое время, так что встреча была организована как нечто совершенно естественное», – отметил гитлеровский посланец. Беседа была задумана явно с целью дать возможность фашистскому эмиссару услышать подтверждение взглядов, высказанных частным лицом (Лотианом) из уст самого премьера Великобритании.

    Тротт цу Зольц опять жаловался на английские «гарантии» Польше и некоторым другим странам. «Вы думаете, я счастлив тем, что принимаю эти обязательства? – возразил Чемберлен. Повторив, какие трудности для английского правительства создал захват Праги, премьер заявил: если Германия „восстановит доверие“ к себе, „он сможет снова защищать политику уступок“.

    Чемберлен все еще в основном стремится к мирному урегулированию с рейхом, отмечал Тротт цу Зольц в донесении. «С того дня, как пришел к власти, он является сторонником взгляда, что решение европейских проблем может быть найдено только по линии Берлин – Лондон. В противоположность этому, предпринятые им в настоящее время меры (то есть «гарантии» странам Восточной Европы и переговоры с СССР) служат лишь запасным средством, причем он постоянно старается иметь в виду их совместимость с задачей германо-английского урегулирования» (курсив мой. – Авт.). Одним из результатов визита Тротт цу Зольца в Кливден был меморандум, врученный ему братом лорда Данглеза, личного секретаря Чемберлена. Изложенный в своеобразной форме, документ прямо противоречил официальным заявлениям британского правительства о том, что с политикой «умиротворения» покончено.

    «Кливден…

    Суббота, 3 июня 1939 г.

    Демократии говорят: мы не пойдем на какие-либо уступки, пока вы не уберете ваших пистолетов!

    Диктаторы отвечают: мы не уберем пистолетов, пока вы не пойдете на уступки!

    Результатом является тупик…

    Существенным является следующее:

    Демократии превращают пистолеты в проблему. Это неверно. Пистолеты имеют второстепенное значение. Диктаторы, однако, считают проблемой уступки. Это правильно. Предоставление уступок или их отсутствие служит поводом для пистолетов. По вопросу о пистолетах не может быть договоренности. Пистолеты разговаривают только с пистолетами и их язык – это война. Поэтому пистолеты следует отбросить.

    Но уже имеется договоренность, что наступит день, когда уступки будут сделаны.

    Пусть этим днем станет сегодняшний день!»

    Отмечая в своем отчете, что «меморандум» явился результатом его беседы с Галифаксом в Кливдене, Тротт цу Зольц указывает, что документ интересен как свидетельство наличия «позитивных» взглядов «в самом непосредственном окружении Чемберлена».

    Упорно затягивая переговоры о трехстороннем пакте в Москве, английская дипломатия, не теряя времени, стала нащупывать практическую основу для соглашения с Германией. Уже через несколько дней после визита Тротт цу Зольца Хорас Вильсон и некоторые другие политические деятели встретились с находившимся в Лондоне специальным уполномоченным Геринга по «четырехлетнему плану» Вольтатом. Поскольку Воль-тат прибыл в Англию в связи с другими вопросами, это позволило сохранить беседы с ним в тайне, не возбуждая подозрений у общественности.

    В середине июля, когда Вольтат снова оказался в Лондоне в качестве главы германской делегации на международной конференции по китобойному промыслу, его опять пригласили на беседу с Вильсоном и затем с министром внешней торговли Хадсоном. Англичане воспользовались этой возможностью, чтобы изложить ему широкую программу англо-германского урегулирования. Она включала соглашение по политическим, экономическим и военным вопросам.

    В конце июля парламентский советник лейбористской партии Чарльз Роден Бакстон посетил советника германского посольства Кордта и развил перед ним те же мысли в еще более законченной форме. Запись, сделанная Кордтом, 1-августа 1939 г. была срочно направлена в Берлин для «немедленного» доклада статс-секретарю. Излагая заявление Бакстона, Кордт писал:

    «…он заявил, что должен был убедиться, что публичное обсуждение способов сохранения мира в настоящее время не может привести к цели. Возбуждение народов достигло такой степени, что всякая попытка разумного урегулирования вопроса немедленно саботируется общественностью. Поэтому необходимо возвратиться к своего рода тайной дипломатии. Руководящие круги Германии и Великобритании должны попытаться путем переговоров, с исключением всякого участия общественного мнения, найти путь к выходу из невыносимого положения.

    …Г-н Роден Бакстон набросал далее следующий план: Великобритания изъявит готовность заключить с Германией соглашение о разграничении сфер интересов. Под разграничением сфер интересов он понимает, с одной стороны, невмешательство других держав в эти сферы интересов, и с другой стороны, действенное признание законного права за благоприятствуемой великой державой препятствовать государствам, расположенным в сфере ее интересов, вести враждебную ей политику. Конкретно это означало бы:

    1. Германия обещает не вмешиваться в дела Британской империи.

    2. Великобритания обещает полностью уважать германские сферы интересов в Восточной и Юго-Восточной Европе. Следствием этого было бы то, что Великобритания отказалась бы от гарантий, предоставленных ею некоторым государствам в германской сфере интересов. Далее, Великобритания обещает действовать в том направлении, чтобы Франция расторгла союз с Советским Союзом и отказалась бы от всех своих связей в Юго-Восточной Европе.

    3. Великобритания обещает прекратить ведущиеся в настоящее время переговоры о заключении пакта с Советским Союзом…

    Со своей стороны, кроме ранее упомянутого невмешательства, Германия должна обещать:

    1. Объявить о своей готовности к европейскому сотрудничеству (в этой связи г-н Роден Бакстон высказал мысли, сходные с идеей Муссолини о пакте четырех держав).

    2. Гарантировать предоставление через некоторое время своего рода автономии Богемии и Моравии…

    3. Согласиться на всеобщее сокращение вооружений… По его словам, подобная уступка необходима для того, чтобы дать возможность Чемберлену и лорду Галифаксу приступить к разумным и реально-политическим переговорам с нами…»

    3 августа 1939 г., когда британская военная миссия с «непонятной» медлительностью собиралась отправиться в Москву, ближайший советчик Чемберлена Хорас Вильсон пригласил, с очевидной целью ускорить ход англо-германских переговоров, Дирксена к себе на квартиру, несмотря на риск разоблачения. Этот шаг имел и другую цель. Еще в беседе с Вольтатом Вильсон предложил пройти в находившийся рядом кабинет и получить от Чемберлена личное подтверждение сделанных предложений. Не желая нарушать неофициальный характер своей миссии, Вольтат уклонился от этого. Теперь Вильсон, роль которого при Чемберлене была хорошо известна, подтвердил английскую программу соглашения с Германией официальному представителю рейха.

    «Из всего, хода беседы с сэром Горацием Вильсоном, – писал Дирксен в Берлин, – можно было заключить, что программу переговоров, сообщенную г-ну Вольтату и подтвержденную мне, он рассматривает как официальный зондаж со стороны Англии, на который ожидается ответ Германии».

    Как профессиональный дипломат, Дирксен воспользовался случаем, чтобы побудить Вильсона подробнее раскрыть свои соображения. Каким образом, спросил он, согласовать политику окружения Германии с новыми английскими предложениями? Ответ Вильсона раскрыл сокровенный смысл идеи заключения Англией и Германией, «пакта о ненападении».

    «Вильсон сказал, что англо-германское соглашение, включающее отказ от нападения на третьи державы, – записал Дирксен, – начисто освободило бы британское правительство от принятых им в настоящее время на себя гарантийных обязательств в отношении Польши, Турции и т.д.; эти обязательства были приняты только на случай нападения и в своей формулировке имеют в виду именно эту возможность. С отпадением такой опасности отпали бы и эти обязательства».

    Комментируя смысл такого предложения, Дирксен отмечал, что тогда Польша была бы «оставлена в одиночестве, лицом к лицу с Германией».

    Другой интересовавший нацистского дипломата вопрос касался предложения о «разоружении». Для фашистской Германии, наметившей вторжение в Польшу на 1 сентября, этот пункт, разумеется, был абсолютно неприемлемым. Вильсон успокоил Дирксена, дав понять, что вопрос о разоружении включен в программу соглашения специально с целью обмана общественного мнения. Эту мысль Вильсон изложил так:

    «…он хочет категорически подчеркнуть, что под этим подразумевается не разоружение, а переговоры о вооружениях вообще. В дальнейшем, в ходе беседы, выяснилось, что он хорошо сознает трудности, стоящие на пути заключения какого бы то ни было соглашения об ограничении вооружений, а также тот факт, что такое соглашение может быть поставлено на очередь и осуществлено через несколько лет».

    Свой главный замысел – подтолкнуть Германию к скорейшему «походу против СССР» – английская дипломатия постаралась несколько завуалировать. Провокационное предложение поручили высказать более «нейтральной» фигуре – министру внешней торговли Хадсону. Он преподнес ее Вольтату под соусом разграничения сфер экономических интересов Англии и Германии.

    «Он указал на то, – сообщал Дирксен, – что перед обоими народами находятся три обширные области, представляющие необъятное поприще для экономической деятельности: английская империя, Китай и Россия. О них возможны соглашения, как и о других странах; на Балканах Англия не имеет никаких экономических притязаний… Г-н Вольтат вынес впечатление, что Хадсон хорошо знаком с этими вопросами и является человеком смелых комбинаций».

    Приведенные документы раскрывают картину цинизма и вероломства английской дипломатии. Начав переговоры с СССР о заключении тройственного пакта о взаимной помощи, британский кабинет не собирался объединять своих усилий с Советским Союзом для борьбы против агрессии. Его подлинной целью был сговор с фашистской Германией на основе дорогой для Чемберлена схемы «Пакта четырех». Все остальное было ложью, фальшивым маневром для обмана СССР, а также Польши, Румынии и Турции, которым были предоставлены «гарантии», наконец, для обмана собственного народа. Направленной в Москву миссии поручили не только «вести переговоры очень медленно», но и собирать сведения о состоянии Вооруженных Сил СССР. Одновременно английская дипломатия вела секретные переговоры с третьим рейхом, в ходе которых откровенно натравливала его на СССР. Как свидетельствуют документы, правительство Англии брало обязательство, как только состоится договоренность с Германией, тотчас же прекратить переговоры с Советским Союзом.

    Что означала подобная ситуация для СССР? Если бы замысел Чемберлена удался, то, занятый переговорами с западными державами, Советский Союз неожиданно оказался бы в полной изоляции, в полном одиночестве перед тайно созданным и направленным против него единым фронтом империалистических держав, с вооруженной до зубов Германией в качестве ударной силы. Замыслы империалистов представляли смертельную угрозу советскому народу.

    При оценке сложившейся ситуации необходимо также иметь в виду серьезную опасность, которую в тот момент представляли для нашей страны агрессивные замыслы японских милитаристов. В мае 1939 г. они развязали военные действия на монгольской границе в районе Халхин-Гола. В соответствии с договором, советские войска пришли на помощь Монгольской Народной Республике. Рассчитывая на сложность стратегического положения СССР в связи с назреванием военного конфликта на европейских границах, Япония использовала против МНР крупные силы. Соглашение, которое летом 1939 г. заключили Англия и Япония «соглашение Арита – Крейги»), обеспечивало тылы японских агрессоров. События на Дальнем Востоке могли превратиться для СССР в настоящую большую войну. Это еще более усугубляло опасность, нависшую над нашей Родиной.

    В этих условиях Советское правительство вынуждено было определить свое отношение к сделанному Германией предложению о заключении пакта о ненападении.

    В планы Советского правительства не входило заключение такого договора с Германией. На протяжении всего предвоенного периода Советский Союз пытался решить задачу обеспечения своей безопасности на основе обеспечения безопасности всех миролюбивых государств. Советский Союз был самым настойчивым и последовательным поборником идеи коллективной безопасности в Европе.

    Западные державы, в противоположность этому, к рассматриваемому времени открыто порвали с принципами коллективной безопасности и стали на путь обеспечения своих интересов за счет других государств. Провоцирование советско-германского конфликта стало основным содержанием дипломатических маневров Англии, Франции и США. С откровенным цинизмом эта мысль была высказана американским послом в Париже Буллитом в беседе с польским послом в Вашингтоне Потоцким.

    «Вполне отвечало бы желаниям демократических государств, – говорил Буллит, – если бы на востоке произошло военное столкновение между германским рейхом и Россией. Поскольку силы Советского Союза пока неизвестны, могло бы оказаться, что Германия слишком удалилась бы от своих баз и была бы вынуждена вести длительную и истощающую войну. Только тогда демократические государства атаковали бы Германию и принудили бы ее капитулировать».

    Позиция западных держав в Мюнхене, стремившихся изолировать СССР, их антисоветские интриги в связи с ожидавшимся гитлеровским «походом на Украину», отказ от заключения летом 1939 г. пакта с нашей страной о взаимной помощи – все это свидетельствовало о том, что решить задачу обеспечения безопасности Советского государства на основе принципов коллективной безопасности не представлялось возможным. Это бесспорное положение вынуждены признать и наши политические противники.

    «Для безопасности России, – пишет Черчилль, – требовалась совершенно иная внешняя политика… Мюнхен и многое другое убедили Советское правительство, что ни Англия, ни Франция не станут сражаться, пока на них не нападут, и что даже в таком случае от них будет мало проку. Надвигавшаяся буря была готова вот-вот разразиться. Россия должна позаботиться о себе».

    До последнего момента Советское правительство изыскивало пути заключения прочного союза с западными державами и уклонялось от предложений, которые делались Германией. С середины августа 1939 г. германская сторона начала действовать особенно настойчиво. По поручению правительства немецкий посол в Москве Шуленбург заявил:

    «Если Россия предпочтет союз с Англией, она неминуемо останется одна лицом к лицу с Германией, как в 1914 г. Если же Советский Союз предпочтет взаимопонимание с нами, он обретет безопасность, которую так хочет, и получит все гарантии для ее обеспечения».

    20 августа правительство Германии направило в Москву телеграмму. Берлин ставил вопрос о немедленном приезде в Москву своего министра иностранных дел для заключения договора о ненападении.

    У Советского правительства не оставалось выбора. Единственная возможность обеспечить в тех условиях безопасность страны, хотя бы на некоторое время, заключалась в том, чтобы принять сделанное германским правительством предложение. В связи с безрезультатностью попыток договориться с Англией и Францией о создании коллективного фронта защиты мира от агрессии и учитывая опасность войны одновременно с запада и востока в условиях изоляции, без союзников, правительство СССР в конце концов вынуждено было пойти на подписание советско-германского договора о ненападении.

    Расчеты мюнхенцев спровоцировать столкновение Советского Союза с Германией были сорваны. (8)

    Второй Мюнхен – за счет Польши?

    Дыхание августа становилось все более горячим. Не объявляя открыто, Германия полным ходом проводила мобилизацию. По подсчетам французского посольства в Берлине, она должна была иметь под ружьем уже около 2 млн. человек. Разведка сообщала о концентрации немецких войск на восточных границах рейха. Спешно заканчивалась уборка урожая, для ее ускорения на полях работали школьники.

    В середине месяца Черчилль в сопровождении начальника французского генерального штаба Гамелена посетил укрепления на южном участке границы с Германией. Часовые сидели, скрючившись в окопах наблюдательных пунктов, глубокие подземные казематы линии Мажино загружались боеприпасами. Противоположный берег Рейна казался безлюдным, мосты были разведены или заминированы. У аппаратов круглосуточно дежурили офицеры, готовые взорвать их по первому сигналу. Высказывались опасения, что гитлеровцы могут обойти линию Мажино с юга, на проходах к Базелю устанавливались тяжелые орудия.

    Париж, как обычно летом, был малолюден, «высший свет» разъехался по курортам. Но витрины фешенебельных магазинов, укрытые мешками с песком, и наскоро устроенные бомбоубежища говорили о близости военной опасности. В официальных кругах царило беспокойство. Все очевиднее становилось, что авантюристический курс правительства, на протяжении предвоенных лет делавшего ставку на соглашение с Гитлером, привел страну на порог катастрофы. Французские буржуа были встревожены, они боялись войны, боялись поражения, так как знали, что страна была плохо подготовлена к войне. Однако еще больше они боялись победы – крах фашистской Германии означал бы крушение оплота реакции в Европе и укрепление демократических сил. В памяти вставало лето 1936 г., занятие заводов французскими рабочими. Воспоминание заслоняло угрозу, нависшую со стороны фашистского рейха. Все, что угодно, только не Народный фронт! В глубине души буржуа надеялись на новый Мюнхен – за счет Польши.

    Немало было и откровенных пораженцев. «Гитлер восстановит порядок в доме. Что в том, если французская территория будет оккупирована вермахтом, раз мы будем навсегда избавлены от кошмара занятия заводов» – так полагали многие финансисты и промышленные магнаты. «Умереть за Данциг?» – писал будущий коллаборационист М. Деа, призывавший, укрывшись за линией Мажино, предоставить Польшу ее собственной судьбе. «Пятая колонна» делала свое черное дело.

    Сравнительно спокойно казалось в Лондоне. Правда, на виду у германского посольства расположился полк противовоздушной обороны – это была реакция на поступившие сведения, что Гитлер готовит внезапное воздушное нападение на Англию. Но в начале августа парламент был распущен на два месяца, – английское правительство, судя по этому, не придавало слишком большого значения событиям на континенте. Отмечая это, некоторые вспоминали, что в дни подготовки Мюнхена парламент также был на каникулах. 16 августа Чемберлен выехал на отдых. «…Если мне будет предоставлена возможность, я смогу в ближайшие несколько лет вывести страну из зоны войны», – записал он в своем дневнике. В этом и заключался «секрет» внешнего спокойствия британского кабинета. Премьер желал иметь руки свободными для задуманных им дипломатических маневров.

    В дипломатических кругах на Западе уже давно поговаривали о намерении Чемберлена и Даладье в критическую минуту выдать Польшу Гитлеру, заключив за ее счет новую сделку с агрессором.

    «У меня складывается впечатление, – сообщал из Парижа поверенный в делах США Вильсон 24 июня 1939 г., – что, возможно, подготавливается новый Мюнхен, на этот раз за счет Польши. Разумеется, позиция Даладье и официальная позиция правительства по-прежнему такова, что Франция окажет помощь Польше, если последняя будет защищаться от агрессии, угрожающей ее жизненным интересам. Кроме того, не исключена возможность, что Германия разрешит вопрос о Данциге в настолько грубой форме, что не оставит возможности англичанам и французам снова заняться „умиротворением“. Тем не менее у меня укрепляется убеждение, что опять оживают те силы, которые оказывали влияние во Франции и Англии в сентябре прошлого года; они решили, что снова следует избежать вооруженного столкновения с Германией и что, если необходимо, с Данцигом следует поступить так же, как с Судетами».

    Поясняя причины, заставившие его прийти к изложенному выше выводу, Вильсон отмечал в том же сообщении о наличии в Париже среди влиятельных кругов мнения, что в конечном счете Франции следует предоставить Центральную и Восточную Европу Германии, полагаясь на то, что Германия, вероятно, вступит в конфликт с Советским Союзом и что Франция может оставаться в безопасности за линией Мажино.

    Намек, сделанный Гитлером через Буркхарта, о желании встретиться с генералом Айронсайдом нашел в Лондоне горячий отклик. Генерал, в прошлом участник интервенции в Советскую Россию, известный своими антисоветскими взглядами, рассматривался как вполне подходящая фигура для переговоров с «фюрером». Разоблачения печати в связи с тайным посещением Буркхартом «Орлиного гнезда» лишали возможности немедленно заняться организацией визита Айронсайда в Германию. Английское правительство поспешило поэтому предпринять ответные жесты по другим каналам.

    14 августа упоминавшийся выше парламентский советник лейбористской партии Р. Бакстон, принимавший ранее участие в секретных англо-германских переговорах в «Лондоне, оказался в Берлине. Он встретился с сотрудником бюро министра иностранных дел Германии Хетцлером. Эмиссар Чемберлена передал своему собеседнику документ, излагавший основы англо-германского соглашения, которое должно было привести к установлению в Европе „совершенно нового порядка“.

    Согласно проекту, Англия готова была взять на себя следующие обязательства:

    «а) признать Восточную Европу естественным жизненным пространством Германии;

    b) урегулировать колониальный вопрос, признав права Германии на ее бывшие колонии…

    d) отказаться от всех так называемых союзов «окружения» в Восточной Европе;

    е) оказать содействие прямым переговорам между Польшей и Германией по вопросу о Данциге и Коридоре (курсив мой. – Авт.)».

    Германия в свою очередь должна была бы:

    «а) признать Британскую империю естественным жизненным пространством Англии;

    Ь) войти в систему европейского сотрудничества (например, конференция Германии, Англии, Франции, Польши, Испании) для нового урегулирования в Европе…»

    Проект предусматривал, кроме того, ряд широковещательных шагов обоих государств, чтобы скрыть от общественности подлинную природу заключаемого соглашения.

    Документ свидетельствует о том, что новый Мюнхен подготавливался на более широких, чем в 1938 г., основах и предусматривал объединение фактически всей буржуазией Европы на антисоветской основе (полная изоляция СССР). Польша, разумеется, должна была бы пойти на жертвы «в пользу мира», т.е. в пользу предлагавшегося сговора западных держав с Германией и Италией. Это дало бы возможность убрать последние помехи в организации гитлеровского «похода на Восток».

    Одновременно с использованием Бакстона английское правительство предприняло демарш по дипломатической линии. 15 августа Гендерсон явился к статс-секретарю германского МИД и высказал намек на возможность мирного урегулирования германо-польского конфликта путем переговоров, дав понять, что решение вопроса о Гданьске «в спокойной обстановке» обеспечило бы «большой успех» для Германии. После этого, пояснил Гендерсон, представилась бы возможность англо-германских переговоров по широкому кругу вопросов – о колониях, сырье и др. Легко заметить, что заявление Гендерсона почти повторяло содержание английского проекта, переданного в Берлин через Бакстона.

    Весьма характерным было сделанное послом замечание: из-за сложности и напряженности обстановки Чемберлен не мог «снова прилететь со своим зонтиком» на переговоры в Германию. Это являлось напоминанием, что события марта 1939 г. осложнили положение британского кабинета и поэтому организация нового Мюнхена потребует более тщательной и осторожной подготовки.

    Попытки организации нового Мюнхена особенно усилились, когда вдруг выявился полный провал интриг англо-французской дипломатии в Москве, рассчитанных на провоцирована вооруженного столкновения Германии с Советским Союзом. 23 августа Гендерсон вручил Гитлеру срочное личное послание английского премьера. Напомнив о принятых Англией обязательствах в отношении Польши, Чемберлен большую часть письма посвятил попыткам убедить «фюрера», что вопрос о его претензиях к Варшаве может быть разрешен мирным путем, если будет восстановлена «атмосфера доверия» (!). При этом было бы также возможно, отмечал премьер, обсудить более широкие проблемы будущих международных отношений, «включая вопросы, в которых заинтересованы как мы, так и вы». Далее Чемберлен предлагал прямые германо-польские переговоры и сообщал о готовности английского правительства явиться в них посредником. Английская дипломатия, таким образом, не проявила большой изобретательности: старый джентльмен упорно цеплялся за схему, которая так «блестяще удалась» ему в 1938 г. Не случайно Буллит, ознакомившись с текстом послания, немедленно сообщил в Вашингтон, что считает его подготовкой «к новому Мюнхену». Демарш британского премьера отражал сложную обстановку, возникшую в Англии. Политический курс Чемберлена подвергался острой критике уже не только со стороны широкой общественности, но и значительной части буржуазии. Дальнейшее предоставление уступок Гитлеру, опасалась она, без соответствующих гарантий с его стороны явилось бы серьезной угрозой для интересов английского империализма. Понимая, что в случае новых актов агрессии придется пойти на объявление войны, чего мюнхенцы стремились любой ценой избежать, Чемберлен убеждал Гитлера согласиться на переговоры.

    Дополнительным средством воздействия в этом направлении на Гитлера явилось подписание 25 августа англо-польского договора. О намерении заключить его британское правительство объявило еще в начале апреля. Однако, не желая связывать себе руки, оно откладывало это до последнего момента. Намерение подписать договор не имело ничего общего со стремлением укрепить безопасность Польши.

    Речь могла идти лишь об использовании договора как политического средства, призванного усилить позиции Англии в замышлявшихся переговорах с рейхом.

    Заключение советско-германского пакта о ненападении вызвало растерянность среди французских мюнхенцев. На заседании военного совета 23 августа Бонне внес предложение, чтобы Франция отказалась от своих обязательств перед Польшей. Но она не рискнула открыто пойти на такой шаг. Практически же еще раньше было решено оставить Польшу на поток и разграбление гитлеровцам в надежде, что германские армии, докатившись до границ СССР, вторгнутся на его территорию.

    Немедленно в ход была пущена закулисная дипломатия. Один из лидеров клана французских капитулянтов, П. Фланден, бывший премьер, 24 августа имел доверительную беседу с сотрудником германского посольства в Париже. Эмиссар французской реакции настойчиво разъяснял, что Берлин делает «психологическую ошибку». В сентябре 1938 г., объяснял он, достигнутое в Мюнхене соглашение было подготовлено длительным предварительным обсуждением вопроса; на этот раз, окружав «тайной» свои намерения, Германия чрезвычайно осложняет дело. Поэтому общественное мнение Англии и Франции заняло твердую позицию, и правительства вынуждены считаться с ним. Если бы Гитлер, выдвигая требования в отношении Польши, одновременно сообщил свои «конструктивные идеи» о будущем Европы, то сохранилась бы надежда на мирное урегулирование конфликта.

    «В конечном счете, – заявил Фланден, – в проблеме Данцига и Коридора речь идет не о принципе, а о методе, которым Германия намерена его решить. Если канцлер действительно сумеет убедить заинтересованные народы, что не существует опасности для их жизненных прав и интересов, то мир может быть спасен даже в одиннадцатом часу».

    Демарши англо-французской дипломатии не могли не убедить Гитлера, что кабинеты Чемберлена и Даладье совершенно не намерены оказать какое-либо сопротивление осуществлению агрессивных замыслов в отношении Польши. Высказывавшиеся ему «советы» и «рекомендации» имели одну цель: убедить в необходимости соблюдать хоть некоторые «приличия», иначе возмущение общественного мнения может поставить в безвыходное положение английское и французское правительства. Разумеется, трудно было рассчитывать таким путем остановить агрессию. Наоборот, Гитлер черпал в этом уверенность, что задуманный им удар и на сей раз сойдет безнаказанным.

    Предлагая Гитлеру новую сделку, дальновидные британские государственные мужи не оставили без внимания и другой вопрос: как сложатся события, если, вопреки их желаниям, Англия вынуждена будет все же объявить войну рейху? Потолковать по душам на эту тему в середине августа в Берлин прибыл английский офицер, сотрудник министерства авиации барон де Ропп. Он был принят главой внешнеполитического отдела нацистской партии А. Розенбергом.

    Ропп давно уже находился в тесном контакте с гитлеровцами, и это дало ему возможность говорить без обиняков.

    «Он сказал мне, – сообщал Розенберг „фюреру“ о своей встрече с Роппом, – что в последние несколько дней имел беседы с офицерами британского воздушного штаба и министерства авиации, которых мы знаем. Точка зрения в этих кругах остается такой же, как и прежде. Было бы абсурдным для Германии и Англии ввязаться в борьбу не на жизнь, а на смерть из-за Польши. При существующем положении вещей единственным результатом было бы взаимное уничтожение воздушных сил и в итоге такой войны – уничтожение всей европейской цивилизации. Страной, получившей выгоду, была бы только Россия, которая сохранила бы свои силы нетронутыми».

    Даже в том случае, продолжал де Ропп, если Англия и Франция окажутся вовлеченными в конфликт, нельзя допускать, чтобы это вылилось в истребительную для обеих сторон войну.

    «Может случиться, что Германия быстро покончит с Польшей, и хотя будет объявлено состояние войны (между Англией и Германией), на этой стадии она могла бы вестись обеими сторонами как война оборонительная, т.е., хотя границы будут должным образом защищены блокадой и артиллерией, бомбардировки открытых городов не будут иметь места, что могло бы привести к неискоренимой ненависти. В случае скорого окончания германо-польского конфликта при этой гипотезе сохранилась бы еще возможность быстрой ликвидации войны, поскольку Британская империя и Германия не могут рисковать всем своим будущим ради государства, которое к тому времени практически перестанет существовать».

    Так выглядел «военный вариант» Мюнхена № 2 за счет Польши. Следует ли удивляться, что Германия, не теряя времени, решила воспользоваться представившейся возможностью.

    Тем временем польская правящая клика, следуя на поводу у Англии и Франции, рассчитывала найти выход за счет предательства национальных интересов страны. Забыв о судьбе Чехословакии и не подозревая всей меры вероломства своих союзников, предоставивших ей «гарантии», она надеялась, что Польша в качестве пятой державы будет приглашена участвовать в новой конференции. С согласия Бека английское правительство сообщило в Берлин о готовности Варшавы на переговоры с Германией для достижения «разумного компромисса».

    Категорически отказавшись от советской помощи, польское правительство поспешило уведомить гитлеровцев об этой самоубийственной позиции. В конце первой декады августа посол Польши в Москве Гржибовский сказал итальянскому коллеге, что отрицательное отношение его страны к англо-франко-советским переговорам остается неизменным. Это немедленно стало известно Шуленбургу.

    «Польша ни при каких условиях не разрешит советским войскам вступить на ее территорию, даже если бы речь шла только о транзите, – сообщал Шуленбург 10 августа. – Когда итальянский посол заметил, что это, по-видимому, не распространяется на советские воздушные силы, польский посол заявил, что Польша ни при каких обстоятельствах не разрешит советским самолетам использовать ее аэродромы».

    Предательская, антинародная политика правящей клики Польши обрекла страну на тяжелую катастрофу.

    22 августа 1939 г. Гитлер созвал в Оберзальцберге совещание высшего командного состава германских вооруженных сил. Подробно изложив оценку обстановки, он сообщил о намерении в ближайшие дни осуществить нападение на Польшу. Протокол совещания является одним из наиболее важных свидетельств, разоблачающих разбойничьи планы фашистского рейха.

    «Мне стало ясно, – говорил Гитлер, – что раньше или позже столкновение с Польшей должно произойти. Я принял решение еще весной, но считал, что сначала мне в ближайшие годы придется выступить против Запада, а уже потом только против Востока. Но последовательность действий не поддается определению заранее».

    Объясняя причины, ускорившие сроки развязывания войны, Гитлер отметил ряд выгодных, с его точки зрения, обстоятельств. Во-первых, факторы персонального характера: существование его, Гитлера, затем Муссолини и Франко. Отсутствие «личностей» на Западе. Во-вторых, благоприятная политическая обстановка: соперничество Италии, Франции и Англии на Средиземном море, натянутые отношения между Японией и Англией, напряженность на Ближнем Востоке.

    «Нам терять нечего, – утверждал „фюрер“, – мы можем только выиграть. Наше экономическое положение в результате ограничений таково, что мы сможем продержаться еще лишь несколько лет. Геринг может подтвердить это. Нам не остается ничего иного, как действовать. Наши же противники рискуют многим, а выиграть могут мало…

    Через два-три года всех этих счастливых обстоятельств не будет. Никто не знает, как долго я еще проживу. Поэтому пусть столкновение произойдет лучше сейчас.

    Образование Великой Германии явилось большим политическим свершением. В военном же отношении оно было рискованным, так как достигнуто посредством блефа со стороны политического руководства. Необходимо испробовать военную силу. Причем, если возможно, не в генеральном сведении счетов, а путем решения отдельных задач…

    Для Англии характерен такой факт. Польша хотела получить от нее заем на свое вооружение. Англия же дала ей только кредиты, чтобы обеспечить закупки Польши у нее, хотя сама ничего поставлять не может. Это говорит о том, что в действительности Англия не собирается поддерживать Польшу.

    Она не хочет рисковать ради Польши 8 миллионами фунтов… Наши противники – жалкие черви. Я видел их в Мюнхене… Я боюсь лишь того, что в последний момент какая-либо свинья подсунет мне свое предложение о посредничестве».

    После перерыва Гитлер определил военные задачи операций против Польши. Ее ликвидация – на первом плане. Цель – уничтожение живой силы, а не достижение определенной линии. «Я дам пропагандистский повод для развязывания войны, а будет ли он правдоподобен – значения не имеет… Закрыть сердце всякой человеческой жалости. Действовать жестоко… Главное – быстрота».

    Во второй половине дня 28 августа Гитлер отдал приказ на рассвете 1 сентября (9).

    Германия вторгается в Польшу

    Вечером 29 августа английский посол в Берлине был приглашен на беседу к «фюреру». Дипломатия рейха приступила к осуществлению очередного маневра, имевшего целью сфабриковать предлог для вторжения в Польшу.

    Гендерсон явился в рейхсканцелярию по обыкновению со свежей гвоздикой в петлице лацкана. Накануне он вручил Гитлеру личное послание английского премьера. Документ был составлен весьма искусно: содержал все необходимое, чтобы оправдаться перед историей, и в то же время давал ясно понять, что ради соглашения с Германией Англия готова пойти на серьезные уступки, прежде всего за счет Польши.

    «Правительство его величества надеется, – говорилось в одном из пунктов послания, – что скрупулезный учет им своих обязательств в отношении Польши не создаст у германского канцлера впечатления об отсутствии стремления использовать все свое влияние для того, чтобы содействовать достижению решения, которое было бы приемлемым как для Германии, так и для Польши».

    Предлагая разрешить вопрос путем прямых переговоров между Германией и Польшей, Англия выдвигала условие, чтобы были соблюдены «существенные» интересы Польши и чтобы новое урегулирование было обеспечено международной гарантией. Как показал опыт Мюнхена, смысл британского предложения сводился к тому, что Чемберлен и Гитлер будут за столом, а Польша – на столе.

    Ознакомившись в присутствии Гендерсона с посланием, Гитлер сказал, что не замедлит дать на него ответ. Гендерсон заметил, что он не спешит. «Зато я спешу», – возразил «фюрер».

    Гитлер действительно не хотел терять времени. Послание убедило его в том, что, несмотря на подписанный 25 августа англо-польский договор о взаимопомощи, британское правительство по-прежнему ищет соглашения с Германией и предлагает сделку за счет своего союзника.

    Содержавшееся в послании Чемберлена предложение о прямых польско-германских переговорах нацистская дипломатия решила использовать для того, чтобы сфабриковать предлог для развязывания агрессии. Пригласив Гендерсона, Гитлер вручил ему свой ответ английскому премьеру.

    Послание Гитлера освещало состояние германо-польских отношений в весьма мрачных тонах. «Варварские» действия поляков в отношении немецкого населения в Польше являются более нетерпимыми, писал «фюрер». Для нормализации обстановки остаются уже не дни или недели, а лишь часы. Германское правительство скептически оценивает возможность решить вопрос путем предлагаемых Англией прямых переговоров Германии и Польши. Но, желая дать доказательство искренности намерения установить прочную дружбу с Великобританией, правительство рейха выражает свое согласие. Германия готова принять предложенные Англией добрые услуги и просит, чтобы польский представитель, имеющий необходимые полномочия, прибыл на следующий день, 30 августа.

    Беседа с Гендерсоном завершилась бурно. Гитлер резко отвел замечание посла, что срок для прибытия уполномоченного Польши слишком мал.

    «Когда гг. Чемберлен и Даладье прибыли в Мюнхен, они сделали это на другой день после получения приглашения, Почему польский представитель не может сделать того же?»

    Гендерсон пытается возражать. Гитлер разыгрывает крайнее раздражение. Он ссылается на вымышленные сведения об убийстве в Польше 6 немцев. Вот уже целую неделю, как мы толчемся на месте… Мой народ истекает кровью!

    – То же самое могли бы сказать и поляки, – вставляет Гендерсон.

    – Тем более! Вам, англичанам, конечно, до этого нет никакого дела!

    Гендерсон резко протестует. Потеряв контроль над собой, он повышает голос, пытаясь перекричать «фюрера». Несколько успокоившись, посол заявляет, что передаст германские предложения своему правительству. Затем он покидает рейхсканцелярию.

    Дневник Гальдера позволяет установить, как планировали гитлеровцы дальнейший ход событий. Запись от 29 августа гласит:

    «30.8. Поляки в Берлине.

    31.8. Разрыв.

    1.9. Применение силы».

    Несмотря на ультимативный характер германских требований, англо-французские «умиротворители» продолжали находиться во власти иллюзий, будто дело завершится новым Мюнхеном. Согласие Гитлера начать переговоры было расценено как отступление; считали, что он точно следует примененному в Чехословакии методу. Сообщая о настроениях в правительственных кругах Франции в связи с описанной выше беседой Гитлера с Гендерсоном, Буллит писал 30 августа:

    «Они полагают, что Гитлер направит окончательный ультиматум сегодня и что в последнюю минуту вмешается Муссолини и предложит общую конференцию для решения не только польско-данцигского конфликта, но и всех остальных вопросов, касающихся национальных требований, включая его собственные».

    Даладье считал, что «фюрер» блефует и не пойдет на риск войны с западными державами. Чемберлен был убежден, что удастся договориться. 30 августа он заявил начальнику английского генерального штаба Айронсайду, что войны не будет.

    На пути «умиротворителей» стояли немалые трудности. Подготавливая с Гитлером сделку за счет Польши, политические лидеры Запада отдавали себе отчет, что прямо пойти на новую конференцию по типу мюнхенской нельзя. Подобный шаг после мартовских событий 1939 г. вызвал бы слишком бурное возмущение общественности. Поэтому была разработана более осторожная тактика: удовлетворить гитлеровские притязания, заставив Польшу согласиться на прямые переговоры с рейхом, а плату за это предательство получить в «соседней комнате» – на специальной конференции, которая вскоре была бы созвана для решения вопросов взаимоотношений западных держав с Германией.

    Осуществление этого замысла, по мнению английского премьера, требовало большого дипломатического искусства. Резкие антигерманские выступления части печати на Западе, начавшей трубить в рог в связи с «отступлением» Гитлера, могли толкнуть его на развязывание вооруженного конфликта с Польшей. В этом случае под давлением народных масс английское и французское правительства сказались бы вынуждены, вопреки своему желанию, пойти на объявление войны Германии. С другой стороны, опасность усматривалась в том, что поляки, решив, будто Гитлер отступил в результате их «твердой» позиции, могли отказаться от переговоров с Германией на условиях, «которые спасли бы от мировой войны». «Таковы две трудности, которые Чемберлен старается сейчас разрешить, чтобы не очутиться в положении, когда он, возможно, получит мир на подходящих условиях и окажется посреди войны», – сообщал 30 августа американский посол в Лондоне Кеннеди.

    Исходя из этих соображений, Галифакс считал необходимым несколько «снизить тон» в отношении Германии. Что же касается Польши, то англо-французская дипломатия с циничной бесцеремонностью готовила ее к принесению в жертву. В письме от 28 августа Лондон потребовал, чтобы она сообщила в Берлин о своей готовности «немедленно» вступить в переговоры. 29 августа, в связи с решением польского правительства объявить мобилизацию (что было вызвано концентрацией германских войск на границах Польши), английский и французский послы потребовали ее отсрочки. Само слово «мобилизация», по мнению британского посла Кеннарда, произвело бы неблагоприятное впечатление; такой шаг мог отрицательно сказаться на англо-германских переговорах.

    Насколько эгоистично действовал Лондон во взаимоотношениях с Варшавой, свидетельствует и такой факт. Получив 29 августа германские предложения, где устанавливался срок ультиматума 30 августа, Форин оффис в течение суток обдумывал ответ, держа польское правительство в неведении относительно гитлеровского требования срочно направить уполномоченного для переговоров. Лишь в ночь на 31 августа Кеннард сообщил Беку содержание германского меморандума и текст новой ноты английского правительства, адресованной в Берлин. Бек согласился на прямые переговоры, но отложил окончательное решение вопроса до консультации с правительством, пообещав сделать это до полудня 31 августа.

    Ответ Англии был получен посольством в Берлине вечером 30 августа. Задержавшись из-за расшифровки документа, Гендерсон прибыл на Вильгельмштрассе лишь за несколько минут до полуночи. Риббентроп принял его в бывшем кабинете Бисмарка, приспособленном для рейхсминистра. «Последовавшая беседа, – отмечает в своих мемуарах П. Шмидт, – была самой бурной из всех, которые мне пришлось наблюдать за двадцать три года моей деятельности в качестве переводчика».

    В своем ответе британское правительство предлагало срочно приступить к практической организации прямых переговоров между Польшей и Германией, но отмечало невозможность осуществить это в тот же день. Гендерсон пояснил, что вместо немедленной присылки в Берлин польского представителя английский кабинет предлагает вести переговоры через обычные дипломатические каналы, и отметил готовность Англии взять на себя роль посредника. Если германские условия представят «разумную основу», Лондон окажет соответствующее давление на Варшаву. Гитлеровцам следовало, таким образом, договориться с Великобританией.

    «Глубокий» смысл предложения был ясен. Еще свежи в памяти были итоги поездок Шушнига и Гахи на поклон к Гитлеру: Австрия и Чехословакия исчезли с политической карты, но Англия при этом осталась ни с чем. На сей раз Форин оффис решил крепко держать свой товар и не выпускать из рук, пока не получит подходящую цену.

    Дальнейший ход беседы принял неожиданный оборот. Подготавливая разрыв, Риббентроп держался в высшей степени нахально и вызывающе. Постоянно прерывая собеседника в оскорбительном тоне и повышая голос, он заставил Гендерсона потерять пресловутую английскую сдержанность. По свидетельству Шмидта, разъяренные собеседники чуть было не дошли до рукопашной.

    В конце беседы Риббентроп зачитал на немецком языке германские предложения об урегулировании конфликта с Польшей. Они состояли из 16 пунктов. Рассчитывая, что по существующему в дипломатической практике обычаю ему вручат текст, посол не старался уловить его на слух. Когда же он попросил передать ему документ, рейхсминистр, указав на часы, заявил:

    – Они уже устарели, поскольку польский представитель не явился!

    В этом и заключался дипломатический ход гитлеровцев. «16 пунктов» представляли очередную фальшивку, специально рассчитанную на обман общественного мнения. Они призваны были создать впечатление о «великодушии» Германии, которая якобы стремилась разрешить конфликт с Польшей на «демократических» началах. Текст условий не вручили Гендерсону из-за опасения, что Польша могла бы согласиться начать на их основе переговоры. Это не входило в замыслы правителей третьего рейха. Приказ войскам уже был отдан, и вторжение должно было совершиться менее чем через 30 часов.

    Как было отмечено выше, как раз в то время, когда происходила беседа Геидерсона с Риббентропом, английский посол в Варшаве Кеннард настаивал перед Веком, чтобы Польша согласилась на переговоры на основе германских предложений, которые в Берлине уже были объявлены отпавшими.

    Последние сутки августа были насыщены срочными дипломатическими переговорами между западноевропейскими столицами. Как отмечает в своих мемуарах Бонне, телеграф уже не справлялся, и для передачи секретных депеш приходилось пользоваться телефоном. Он мог бы добавить, что телефонные кабели, соединявшие Париж и Варшаву, проходили по территории Германии и все разговоры прослушивались гитлеровцами. Вот что они могли, например, узнать, подключившись в 10 часов 20 минут утра 31 августа к кабелю, соединявшему французское посольство в Берлине с Парижем.

    «Германское правительство очень недовольно, – сообщал Кулондр, – что оно еще не получило никакого ответа от Польши. Можно опасаться, что оно даст приказ о немедленном нападении, если ответ не поступит в первой половине дня».

    Кулондр настаивал на том, чтобы польское правительство немедленно поручило Липскому вступить в переговоры, снабдив его полномочиями для подписания соглашения.

    Через полчаса, связавшись по телефону с Варшавой, Бонне поручил французскому послу Ноэлю срочно предпринять энергичный демарш перед польским правительством в предложенном Кулондром смысле. Ноэль сообщил, что Бек обещает дать ответ в полдень.

    «Поляки затягивают дело, перехвачены телефонные разговоры», – отметил Гальдер в своем дневнике.

    После полудня 31 августа Липский получил указание встретиться с Риббентропом и заявить, что Польша благожелательно рассматривает предложение о прямых переговорах с Германией. В заключительном абзаце телеграммы говорилось:

    «Ни в коем случае не позволяйте втянуть себя в переговоры по практическим вопросам. Если правительство рейха в устной или письменной форме сообщит вам свои предложения, вы должны заявить, что совершенно не располагаете полномочиями для того, чтобы согласиться с ними или обсуждать их, что вы имеете право лишь передать предложения своему правительству и запросить новые инструкции».

    Одновременно с Липским полный текст телеграммы, расшифрованной службой перехвата Геринга, получил и Риббентроп. В 13 часов польский посол обратился с просьбой, чтобы его принял министр иностранных дел. Узнав о демарше Липского, генеральный штаб в 16.00 запросил: не меняет ли это намеченных планов? Как ему ответили, приказ о нападении на рассвете следующего дня остается в силе. «Решение не проводить эвакуации показывает, что он Гитлер. – Авт.) считает, что Англия и Франция не выступят», – записал Гальдер в дневнике в 18.00.

    31 августа в 18.30 Риббентроп принял Липского. Перед зданием германского МИД на Вильгельмштрассе темнела толпа. У входа и на лестницах стояли подразделения эсэсовцев. В соответствии с полученной инструкцией польский посол сообщил о согласии своего правительства на переговоры.

    Ответный шаг Риббентропа был заранее рассчитан.

    – Имеете ли вы полномочия на ведение переговоров?

    Липский ответил отрицательно.

    – Тогда совершенно бесполезно продолжать разговор! – заявил рейхсминистр. Пообещав довести до сведения Гитлера заявление правительства Польши, он отпустил посла. Беседа длилась всего несколько минут.

    Когда Липский хотел связаться из посольства с Варшавой, то обнаружил, что телефонная линия отключена.

    В 21 час германское радио передало содержание «16 условий», на основе которых правительство рейха якобы стремилось урегулировать конфликт с Польшей. В №их говорилось о Гданьске, автостраде и плебисците в «коридоре». «Но великодушные предложения фюрера отвергнуты…»

    Примерно в то же время на Вильгельмштрассе были приглашены дипломатические представители, аккредитованные в Берлине. Им вручили текст «германских условий», а также специальное коммюнике. Излагая фальшивую версию о том, будто немецкое правительство намеревалось разрешить кризис в соответствии с упомянутыми «условиями», коммюнике заканчивалось заявлением:

    «Фюрер и германское правительство, таким образом, в течение двух дней напрасно ожидали прибытия польского представителя, облеченного необходимыми полномочиями.

    В этих условиях германское правительство считает, что его предложения и на этот раз целиком и полностью отвергнуты».

    …«Бабушка умерла!» – прошипел радиоприемник в автомашине Науджокса. Это был условный сигнал, переданный Гейдрихом: следовало приступить к выполнению «операции Гиммлер». Незадолго до 20 часов 31 августа Науджокс с группой эсэсовцев, натянув польскую форму, на двух лимузинах подкатили к радиостанции в Глейвице. Здание не охранялось. Ворвавшись в помещение, диверсанты зачитали перед микрофоном польский текст, содержавший резкие антигерманские высказывания, и сделали несколько выстрелов. Затем они поспешили скрыться, оставив на видном месте одного из заключенных концлагеря, доставленного гестапо.

    «Я получил этого человека и приказал положить его у входа в здание станции, – показал Науджокс на Нюрнбергском процессе. – Он был жив, но находился в совершенно бессознательном состоянии. Я попробовал открыть его глаза. По глазам нельзя было определить, жив он или нет, только по дыханию. Я не заметил у него огнестрельных ран, но все лицо его было в крови».

    В тот же вечер все германские радиостанции передали сообщение начальника полиции Глейвица:

    «Около 20 часов радиопередаточный пункт в Глейвице подвергся нападению и был временно захвачен группой вооруженных поляков. Налетчики были отброшены силами германской пограничной полиции. Во время перестрелки один из налетчиков был смертельно ранен».

    Состряпанная гитлеровцами провокация в Глейвице должна была «оправдать» новый акт германской агрессии.

    На рассвете 1 сентября (в 4.45) германские армии вторглись на территорию Польши на всем протяжении границы. Фашистская авиация обрушила удары на аэродромы, стратегические объекты, мирные города. Линкор «Шлезвиг-Гольштейн», прибывший в августе с «дружеским визитом» в Гданьск, прямой наводкой начал обстреливать польский укрепленный пункт Вестерплятте. В первых лучах утреннего солнца дымилась Варшава. (10)

    Англия и Франция объявляют войну Германии

    Утром 1 сентября в речи на специальном заседании рейхстага Гитлер пытался оправдать действия Германии, обвинив в агрессии Польшу. Два дня он ждал польского представителя для переговоров, утверждал «фюрер». Но ответом Польши была мобилизация. Тогда он решил говорить с ней «на ее собственном языке». Рассчитывая удержать Англию и Францию от вступления в войну, Гитлер вновь заверил их в своих «теплых» чувствах. Он ничего не требует от западных держав. «Я всегда предлагал Англии дружбу и в случае надобности очень близкое сотрудничество… Западный вал является границей Германии на вечные времена».

    В тот же день рейхстаг провозгласил присоединение Гданьска к Германии.

    В течение того же дня римское радио передало сообщение итальянского правительства в связи с началом войны в Европе: Италия не предпримет инициативы и не откроет военных действий.

    В Лондоне и Париже узнали о германской агрессии рано утром. Польское правительство немедленно поставило вопрос о выполнении союзниками их обязательств. Общественное мнение в обеих странах было настроено решительно в пользу выступления в поддержку Польши. Кроме того, народные массы прекрасно понимали, какая опасность грозила Англии и Франции, если бы Польша была отдана Гитлеру. Укрепившись на Востоке, он повернулся бы против западных держав.

    Иные настроения господствовали в официальных кругах Лондона и Парижа. Поздно вечером 1 сентября английский и французский послы в Берлине вручили Риббентропу идентичные ноты. Их содержание весьма своеобразно.

    Констатируя факт вторжения немецких войск на польскую территорию, правительства Англии и Франции заявили: «им кажется», что создавшиеся условия требуют выполнения взятых ими в отношении Польши обязательств. Если германское правительство не представит «удовлетворительных заверений», что оно прекратит агрессию, Англия и Франция выполнят свои обязательства.

    По смыслу ноты являлись ультиматумом. Но это был самый странный в дипломатической практике ультиматум – в нем не указывался срок выполнения Германией поставленных условий.

    Еще более характерным явилось заявление Чемберлена в палате общин вечером 1 сентября. Премьер сказал, что если на ноту не последует ответа, то посол правительства его величества получил указание… потребовать свой паспорт.

    Обращая внимание на странную медлительность британского и французского правительств, Буллит сообщил 2 сентября из Парижа:

    «Некоторые видные французские государственные деятели… хотели бы достичь компромисса, который предоставил бы Гитлеру основные из его 16 требований от 31 августа. Ряд видных членов французской палаты депутатов и сената, которые работают в близком контакте с этими правительственными деятелями, также в душе настроены оставить Польшу на произвол судьбы».

    В те часы, когда германские бомбардировщики сбрасывали на Польшу свой смертоносный груз, а ее послы обивали пороги в Лондоне и Париже, требуя выполнения «гарантами» их обязательств, англо-французская дипломатия лихорадочно изыскивала закулисные пути для осуществления своих коварных планов. Главные надежды опять возлагались на Муссолини.

    Начало войны в Европе застало Италию совершенно неподготовленной. «Генерал Карбони рисует очень мрачную картину наших военных приготовлений, – отметил Чиано в своем дневнике. – Ограниченные средства, беспорядок в командовании, деморализация в армии». Даже наиболее воинственные фашистские иерархи рассматривали провозглашение Италией нейтралитета как опасение. Что касается народа, то он не скрывал своей антипатии к германскому фашизму и был решительно против вовлечения его страны в войну ради чуждых целей.

    В таких условиях Муссолини, игравший роль «вопросительного знака» в политике, что было на руку гитлеровцам, охотно вмешался бы в игру в качестве посредника. С этим он связывал надежду не только приобрести политический капитал, как в дни Мюнхена, но и кое-что урвать для Италии со стола европейской конференции в качестве платы за услуги.

    Еще 31 августа «дуче» обратился в Лондон и Париж с предложением созвать 5 сентября конференцию для пересмотра условий Версальского договора, «которые являются причиной настоящих осложнений».

    Несмотря на вторжение Германии в Польшу, 1 сентября в Рим поступили положительные ответы. Франция с благодарностью приняла итальянский проект, лишь оговорив необходимость пригласить на конференцию Польшу. Британский кабинет тоже выразил согласие. По предложению Чиано, французское правительство запросило Бека о согласии Варшавы. К концу дня, когда посол Франции Ноэль получил телеграмму с указанием обратиться в польский МИД, война была уже в полном разгаре. С рассвета польская столица подвергалась непрерывным налетам. В связи с появлением Иоэля Бек с противогазом через плечо поднялся из бомбоубежища. Во время их беседы немецкие самолеты сбросили поблизости парашютный десант. Обстановка мало подходила для обсуждения вопроса о созыве конференции 5 сентября. Сообщая в Париж, что Бек потребовал в ответ выполнения союзниками их обязательств, Ноэль отметил: атмосфера «уже не подходила для улаживания».

    Не дожидаясь ответа Варшавы, Бонне настаивал через французского посла в Риме, чтобы Муссолини предпринял инициативу перед Гитлером. Одновременно по его указанию французская печать опубликовала сообщение, что правительство положительно отнеслось к итальянскому предложению созвать конференцию для «урегулирования европейских затруднений».

    «Уступая настояниям Франции, мы зондируем Берлин о возможности созыва конференции», – записал Чиано в дневнике. В 10 часов утра 2 сентября итальянский посол в Берлине Аттолико передал Гитлеру сообщение Муссолини, что Италия имеет возможность получить согласие Англии, Франции и Польши для созыва конференции на таких условиях:

    «1. Перемирие, при котором армии останутся там[102], где они находятся в настоящее время.

    2. Созыв конференции в течение двух-трех дней.

    3. Разрешение польско-германского конфликта, которое, учитывая положение дел на сегодня, будет, безусловно, благоприятным для Германии».

    Если рейх согласен на конференцию, указывал Муссолини, «он достигнет всех своих целей и в то же время избежит войны». Не потрудившись дождаться ответа Польши, англо-французская дипломатия через итальянского посредника продавала ее.

    Германские танковые клинья рвали тем временем на части польскую землю, и гитлеровцев вполне устраивали разговоры о конференции. 2 сентября Риббентроп заявил Аттолико, что вопрос зависит прежде всего от того, являются ли английская и французская ноты ультиматумом или нет. Кроме того, для «изучения проблемы» и подготовки «более детальных предложений» требуется время. Окончательная позиция Германии будет сообщена через один-два дня.

    Получив ответ из Берлина, Чиано немедленно связался с Бонне и Галифаксом. Как они заявили, упомянутые ноты не являются ультиматумом. Вечером того же дня Галифакс, подтвердив согласие британского кабинета на конференцию, сделал оговорку: предварительным условием должен быть вывод германских войск из занятых районов Польши. К этой позиции присоединилась и Франция. Бонне, однако, считал возможным согласиться на «символический» отвод.

    Оговорка о выводе войск не имела ничего общего с заботой Чемберлена и Даладье об интересах Польши. Им приходилось учитывать растущее возмущение общественного мнения в своих странах.

    «Мне кажется, – сообщал Буллит вечером 2 сентября в Вашингтон, – что оба, Даладье и Чемберлен, стремятся не объявлять войны, пока не будет сделано новое итальянское предложение, но я не верю, чтобы общественное мнение обеих стран разрешило им дать согласие на его обсуждение до тех пор, пока германские армии не покинут польские земли».

    Утром 2 сентября взволнованный польский посол нанес визит Бонне. Он потребовал, чтобы Франция немедленно оказала Польше помощь в соответствии с договором. Установлен ли срок в ноте, врученной накануне французским послом Риббентропу? Когда же Франция предъявит Германии ультиматум?

    Французское правительство, ответил Бонне, сможет направить ультиматум лишь после решения парламента, заседание которого состоится во второй половине дня.

    – По истечении какого срока окончится этот ультиматум?

    – Я предполагаю, по истечении 48 часов, – ответил Бонне.

    – Но ведь это слишком долго! Польша уже находится в состоянии войны 36 часов!

    Обращения польского правительства к Англии и Франции с каждым часом становятся более настоятельными. Особенно требовалась помощь авиации союзников. Пользуясь полным господством в воздухе (большая часть польских самолетов была уничтожена на аэродромах в первый же день войны), германские воздушные силы препятствовали завершению мобилизации польской армии и доставке войск к линии фронта. Кроме того, фашистские стервятники совершали варварские налеты на населенные пункты, расстреливали на бреющем полете женщин и детей. Несравненный героизм и мужество польских летчиков не могли противостоять громадному численному и техническому превосходству гитлеровской авиации. Появление над Германией хотя бы нескольких воздушных подразделений союзников могло бы коренным образом изменить обстановку, сократить громадные жертвы, которые несло польское население.

    Вечером 2 сентября, после заседания французского парламента, польский посол снова обратился к Бонне. Тот ответил, что вопрос об ультиматуме Германии должен еще обсуждаться на заседании совета министров. «Тогда польский посол потерял терпение и прямо сказал Бонне, что он о нем думает, и потребовал немедленного предъявления ультиматума Германии».

    Отчаянный призыв о помощи из Варшавы поступил также на Британские острова в ночь на 3 сентября. Несмотря на поздний час, польский посол получил указание срочно явиться к Галифаксу и напомнить об обязательствах английского правительства.

    С первого часа события в Польше показали подлинную цену англо-французских «гарантий». Отвечая иезуитскими отговорками на призывы о помощи, Англия и Франция продолжали изыскивать предлоги, дабы уклониться от выполнения своих обязательств перед Польшей.

    Британский парламент снова собрался вечером 2 сентября. Большинство депутатов было чрезвычайно недовольно заявлением премьера, сделанным накануне. Редко можно было наблюдать палату общин в таком возбужденном состоянии. Все ожидали объявления войны.

    Чемберлен, взяв слово, сообщил, что ответ Германии на английскую ноту еще не получен. Он поставил палату в известность об итальянском предложении созвать конференцию. Премьер заявил:

    «Если германское правительство согласится на отвод войск, тогда правительство его величества готово будет рассматривать положение как оставшееся таким же, каким оно было до того, как германские войска пересекли польскую границу».

    После этих слов наступила мертвая тишина. «Палату охватил ужас, – пишет в своих мемуарах Л. Эмери. – Вот уже целых два дня несчастных поляков бомбят и истребляют, а мы все еще рассуждаем, какой срок предоставить Гитлеру для ответа на наш вопрос, соблаговолит ли он отпустить свою жертву!.. Неужели все это – преддверие к новому Мюнхену?.. На этот раз в ответ на такого рода заявление вся палата, как один человек, разразилась бы громкими проклятиями». Зарисовка Эмери служит яркой иллюстрацией остроты империалистических противоречий, существовавших в тот момент между Англией и Германией. Дело было не в сострадании к полякам. Все более значительные слои английской буржуазии уже отчетливо понимали, что установление германской гегемонии в Европе представит смертельную опасность для Великобритании.

    Возмущение палаты капитулянтской политикой Чемберлена резко проявилось в следующий момент, когда слово взял лидер лейбористской оппозиции Артур Гринвуд. «Говорите от имени Англии!» – крикнул ему через весь зал Эмери. Реплику встретили бурными аплодисментами.

    Перед закрытием заседания Чемберлену пришлось заверить палату, что не позже утра правительство сделает определенное заявление. Было ясно, что парламент не потерпит дальнейших отсрочек.

    В 9 часов утра 3 сентября Гендерсон прибыл в рейхсканцелярию с нотой английского правительства. Предвидя ее характер, Риббентроп поручил принять посла переводчику Шмидту. Стоя перед Шмидтом, Гендерсон зачитал ультиматум.

    Несмотря на то, что прошло свыше 24 часов после вручения ноты английского правительства от 1 сентября, говорилось в документе, ответ еще не получен; германское нападение на Польшу продолжается. Если до 11 часов дня Англия не получит удовлетворительных заверений, то будет считать себя с этого часа в состоянии войны с Германией.

    Шмидт отправился к «фюреру» и медленно перевел ему английскую ноту. Тот сидел, словно оцепенев. Потом обратился к Риббентропу: «Что же теперь делать?»

    Лица Геринга, Геббельса и других нацистов выражали растерянность. Вопрос Гитлера свидетельствует о том, насколько правители третьего рейха были убеждены, что Англия и Франция не выступят против Германии.

    В 11.15 Чемберлен объявил по радио о состоянии войны между Великобританией и Германией. Вслед за этим последовало такое же заявление английских доминионов – Австралии, Новой Зеландии, Южно-Африканского Союза, Канады, а также Индии, которая тогда была колонией.

    Французский ультиматум был предъявлен 3 сентября в 12 часов дня. Его срок истекал в 17.00. С этого момента Франция находилась в состоянии войны с Германией.

    Началась вторая мировая война.

    Англия и Франция выступили против Германии не ради спасения Польши. Как отмечалось выше, их генеральные штабы заранее принесли в жертву своего союзника. «Никто не сомневался, что в конечном счете Польша будет сокрушена», – говорится в официальной английской истории второй мировой войны.

    Острота империалистических противоречий и страх, что новые попытки открыто договориться с Гитлером вызовут в стране такой взрыв возмущения, который сметет правительство, заставили и Чемберлена и Даладье пойти на вынужденный шаг.

    Опасная игра, которую Англия и Франция, проводили при поддержке США накануне второй мировой войны, как и предупреждало Советское правительство, закончилась полным провалом. Таким был финал политики сговора с агрессором и натравливания его против первого социалистического государства.

    Развязанная империалистами мировая война унесла 50 млн. человеческих жизней, причинила народам неисчислимые бедствия и страдания.

    История подготовки и развязывания второй мировой войны показывает, насколько опасны и в наши дни маневры империалистической дипломатии, проводимые под лозунгом антикоммунизма и прикрываемые фальшивыми речами о мире. «Нужно, чтобы миллионы людей поняли, – отмечает Л. И. Брежнев, – что несут человечеству империалистическая политика развязывания войн, существование агрессивных блоков, курс на ревизию сложившихся государственных границ, подрывная деятельность против стран социализма и прогрессивных режимов в молодых национальных государствах»[103].

    Важнейший урок, дорого оплаченный народами, заключается в том, что необходимо единство всех прогрессивных миролюбивых сил. Это – веление нашего времени, ибо борьба идет за самое важное – за будущее человечества. Первостепенное значение в связи с этим имеет укрепление боевой солидарности народов социалистических стран, всех отрядов международного рабочего движения и движения за национальное освобождение в борьбе против империализма. «Сложившаяся обстановка, – говорится в Документе международного Совещания коммунистических и рабочих партий 1969 г., – требует единства действий коммунистов, всех антиимпериалистических сил, чтобы, максимально используя все новые возможности, развернуть более широкое наступление на империализм, на силы реакции и войны». (11)








    Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке