Загрузка...



  • Старт
  • Начало пути
  • Лас-Пальмас
  • Атлантика пугает
  • Лас-Пальмас — второй раз
  • «Мазурка», «Мазурка», — вызывает Гдыня-Радио!»
  • Бриджтаун
  • В Карибском море, или неделя без сна
  • Кристобаль
  • Материки разделены — мир един
  • Путь к экватору
  • «Князик» и другие
  • Залив Таиохаэ
  • Коварство зеленого лука
  • Ковш, полный воды
  • Потерянный день
  • Сува
  • Встреча с «Юзефом Выбицким»
  • Солнечный город Сидней
  • Вдвоем легче
  • На север в теплые края
  • Большой Барьерный риф
  • Главная авария
  • От кончика Австралии до Дарвина
  • Дарвин
  • Индийский океан
  • Порт-Луи
  • «Аврора», Андромеда, Маколонгва…
  • Дурбан
  • Вокруг мыса Игольный
  • Начало гонки
  • Южная Атлантика
  • «Мазурка» обходит земной шар
  • Ее имя будет «Мазурка»

    Моему мужу и всем людям моря



    К. Хойновская-Лискевич.


      В январе 1975 г. я составляла план посещения польских портов на яхте «Мохнатик», а в конце июня узнала, что должна выйти в одиночное кругосветное плавание. Таково было решение Польского союза парусного спорта. Союз финансировал рейс, но при одном условии: я должна была начать его на стыке 1975–1976 гг.[1] и плыть так, чтобы меня не опередила ни одна женщина.

    Одиночные плавания яхтсменок становились популярными. В любой момент могла появиться та первая, которой окажется по плечу и «кругосветка». Так что спешить нужно было в самом деле.

    В моем доме незамедлительно был создан штаб по подготовке мероприятия. Работу штаба определяли три элемента: судно — трасса — человек. Связывать их воедино научил нас с мужем опыт яхтсменов и инженеров. Возможностям и умению человека должно соответствовать определенное судно. Трассу следовало продумывать так, чтобы она обеспечивала судну необходимую автономность плавания, а человеку гарантировала выполнение основной задачи и была одновременно приятной. Плавание под парусом в виде скучной обязанности меня никак не привлекало.

    Осталось только осуществить планы и намерения — все за шесть месяцев. Помимо Союза к делу активно подключились еще две организации: Объединение судостроительной промышленности и внешнеторговое предприятие «Навимор». Тройка меценатов и оргкомитет в лице моего мужа обеспечивали четкое выполнение нулевого этапа. Я твердо знала, что мою яхту будут строить знающие люди и что она будет оборудована всем необходимым.

    Гданьская яхтенная верфь им. Конрада Коженевского согласилась, несмотря на полный портфель заказов, построить судно за полгода — наш первый маленький успех. Я была частичкой коллектива этой верфи и верила, что здесь построят хорошую яхту, что наше сотрудничество будет успешным. Следующий этап — выбор типа судна и трассы с учётом возможностей гданьских судостроителей и капитана, т. е. меня.

    Для той трассы, что была составлена предварительно, очень подходил «Конрад 32» — его предложила верфь. Капитан признал предварительную трассу оптимальной, оставалось выяснить, годится ли капитану «Конрад 32». И тут у меня не было колебаний: ведь прототип «Конрада 32» назывался «Изумруд»![2]

    Коллектив конструкторского бюро верфи приступил к работе. Он обладал всеми качествами, которые необходимы для получения хороших результатов, — профессиональными знаниями, большим яхтенным опытом и огромным энтузиазмом. Работой руководил муж. Я не помогала: считала, что в вопросах проектирования таких своеобразных судов, как яхты, они разбираются лучше. По моему мнению, вмешательство дилетантов в процесс конструкторских и технологических разработок лишь задерживает дело. Но мне предстояло эксплуатировать «Конрада 32», поэтому свое присутствие при создании проекта я рассматривала как необходимое ознакомление с судном.

    Все мои пожелания, если они были разумны и не ставили с ног на голову принятый проект, учитывались. Мне надлежало также составить перечень необходимого в плавании оснащения. Это был титанический труд: в каждом разделе перечня насчитывалось от десятка до нескольких сотен позиций. Временами я сама думала, что завышаю количество заказываемых инструментов, запчастей и материалов. Но мне казалось, что все может пригодиться. Я уже хорошо знала, что в море независимость яхты и экипажа в этих вопросах должна быть стопроцентной, и потому старательно заполняла бланки заказов. Будущее показало, что я была права.

    Одновременно я прорабатывала трассу рейса и готовила необходимые навигационные приборы. Все было одинаково срочно, все нужно было делать незамедлительно — время бежало неумолимо.

    На верфи тоже не тратили напрасно ценные дни. Уже в августе был готов корпус яхты, начался монтаж устройств. Стало быстро прибывать заказанное оборудование, и для него выделили специальное помещение. Воодушевление строителей было огромным. Иногда казалось, что верфь строит только мой «Конрад 32». Конечно, строились и другие яхты, но я видела только эту и была убеждена, что все вертится вокруг нее.

    С середины октября я уже постоянно находилась на верфи в качестве представителя заказчика. Работы вошли в важную стадию монтажа установок и оборудования. На этом этапе постройки я могла узнать о своей яхте многое. Мои требования к судну были, может быть, минимальными, но я считала, что, во-первых, оно должно пройти вокруг света и, во-вторых, быть таким, чтобы на нем хорошо работалось и (ах, эти удобства!) хорошо жилось. В глубине души мне еще хотелось, чтобы яхта была красивой.

    В подготовку рейса включалось все больше людей. В «Навиморе» милые сотрудницы творили чудеса, чтобы заказать и четко организовать доставку оборудования — верфь не ждала с монтажом. Я познакомилась с Гдыней-Радио, вместе мы выбрали частоты для связи в рейсе. Сотрудники гдыньской береговой радиостанции провели также испытания и наладку радиотелефона. Подключились родственники и друзья. Врачи — коллеги-яхтсмены — составили список необходимых лекарств и медицинских инструментов, учитывая все возможные болезни, спартанские условия на яхте и ничтожные знания капитана в этой области. Меня пытались даже обучить элементарным хирургическим приемам — на всякий случай.

    Симпатичные женщины из картографического отдела Морского управления комплектовали навигационные приборы, поступающие из Англии в почти черепашьем темпе. Может быть, англичане уже тогда предвидели, что не следует баловать соперницу? Друзья сортировали и упаковывали карты и книги в соответствии с подробной схемой трассы. Так получилось, что к подготовке подключились все, с кем мы когда-то с мужем плавали. Мы начинали работу в семь утра и заканчивали часто в семь вечера.

    Гданьский Академический морской клуб предоставил мне для тренировок зал и бассейн. Капитан Бересневич, ветеран парусного спорта, дважды в неделю пытался повышать специальными упражнениями мою физическую подготовку. Напряженно работая по 12 часов на верфи, я временами так уставала, что валилась с ног. Тренеру наивно объясняла, что на яхте у меня будет множество устройств, облегчающих физический труд. Капитан Бересневич терпеливо втолковывал мне, что устройства могут выйти из строя, а человек — не должен. Это тоже подтвердилось.

    В общих чертах я составила перечень продуктов, скорее наметки для заказов. Этот вопрос не вызывал у меня особого благоговения — королевой кулинарии я никогда не была и могла погрузить на яхту еды сразу на три месяца. Без особой надежды написала многим предприятиям письма с просьбой продать нужные товары. Требования у меня были небольшие: продукты должны быть самые свежие и в мелкой упаковке. Известно, что в тропиках открытую банку консервов нужно сразу же пускать в дело, а остатки выбрасывать. Мне не хотелось зря тратить продукты и занимать ими лишнее место на яхте.

    Почти все маленькие предприятия откликнулись незамедлительно. Присылали пробы изделий с милыми письмами. К верфи подъезжали грузовики с ящиками заказанных товаров. «Магнаты» пищевой промышленности молчали либо отделывались уклончивыми ответами. Очевидно, маленький клиент представлял интерес только для маленьких предприятий.

    Тем временем работы по оборудованию подходили к концу. Смонтировали подруливающее устройство — авторулевой. Из Англии пришла мачта с гиками. Этому событию предшествовала дискуссия по телексу с поставщиком, которая закончилась следующим. Англичане остались при мнении, что знают лучше, чем польский заказчик, какой должна быть мачта, — ведь они делали мачты для многих очень знаменитых яхтсменов. А гданьская верфь немедленно приступила к устранению явных конструктивных ошибок: мы полагали, что наши инженеры тоже кое-что смыслят, и решили не тратить дорогое время на бесплодные споры.

    «Конрад 32» обрастал устройствами внутри и на палубе. Наступило самое время, чтобы моя яхта перестала быть безымянной. Порт приписки был для меня решенным вопросом — только Гданьск. Яхта родилась в Гданьске, сама я считала себя гданьчанкой. Относительно имени у меня не было никаких идей. Я лишь твердо знала, что оно должно иметь отношение к Польше и легко читаться на других языках. Еще мне не хотелось, чтобы имя было претенциозным — маленькая яхточка должна называться красиво и просто.

    Польское радио объявило конкурс, в состав жюри вошли также представители Польского союза парусного спорта. Я с интересом ждала результатов. Из множества предложений было выбрано пять, окончательное решение предоставили капитану. Мое внимание сразу привлекло одно имя — «Мазурка». Оно отвечало всем требованиям и служило хорошим предзнаменованием. Свой тур вокруг света уже совершил «Полонез».[3] Теперь небольшими шажками должна это сделать «Мазурка». Ее имя будет «Мазурка». «Конрад 32», заводской номер один, перестал быть безымянным.

    Старт

    Наступил еще один чрезвычайно важный этап подготовки: такелажная мастерская изготовила такелаж, парусная — сшила паруса. Движитель моей яхты был существенным элементом всего мероприятия. Я и в прежних рейсах всегда заботилась об этом. Мои заботы разделяла верфь. Паруса и такелаж были выполнены ею так, что на починку парусов я потратила в плавании считанные часы, а запасные тросы к стоячему такелажу вообще обошли весь свет нетронутыми.

    Глаза и уши судна — электронные устройства — проверил пан Богуслав, когда-то Богусь Возный со «Сварожица»,[4] а сейчас доктор технических наук. Яхта была готова. Близилась церемония ее крещения. Это всего лишь красивый обычай, но для меня он был трогательным и важным. Я всегда считала момент соприкосновения судна с водой его рождением. А тут предстояло рождение моего судна!

    21 декабря верфь приняла праздничный вид. Ветер играл флажками, развешанными от ворот до набережной, громко звучали веселые мелодии и бравурные марши. Разукрашенный «Конрад 32», пока еще заводской номер один, возвышался на слипе. Собрался почти весь коллектив верфи, пришли друзья, моя семья. Настроение тоже было почти семейное. Мне казалось, что это наш общий праздник судостроителей, главным героем которого должна стать «Мазурка». Появились официальные гости и крестная мать. И тут я допустила первую оплошность — исключительно по незнанию манер высшего света и непониманию важности собственной персоны. Директор верфи представлял прибывшим коллектив строителей яхты, а затем дошел до меня:

    — А это пани капитан «Мазурки».


    21 декабря 1975 г.: «Конрад 32», заводской номер один, готов к спуску на воду.

    Генеральный директор Объединения судостроительной промышленности чуточку смутился. Он ожидал, очевидно, увидеть элегантную даму в безукоризненном синем кителе с золотыми пуговицами и подобающим выражением лица. Толстощекая особа в платке, комбинезоне и ватнике, заляпанном краской, не очень соответствовала образу покорителя океанов. Но лишь чуточку — у судостроителей развито воображение. Все поверили, что я — это я.

    Краткая речь начальника производства, и наступил самый важный момент. Крестная мать, Ханна Скроботувна, произносит много раз повторенные и каждый раз заново звучащие слова:

    — Плыви по морям и океанам всего света, славь польский флаг и польских судостроителей. Даю тебе имя «Мазурка».


    Момент спуска на воду.

    Радость моя была беспредельной. Мысленно я повторяла услышанные когда-то слова: «Судно живет столько, сколько живет крестная мать». Возраст Ханны, молоденькой симпатичной девушки, гарантировал «Мазурке» долгую жизнь. Ну сколько лет может продолжаться даже самое медленное кругосветное плавание? Бокал с шампанским разбился о форштевень на мелкие кусочки. «Мазурка» заскользила к воде. Я бросилась вперед, чтобы увидеть момент, когда она всплывет. Вскоре, пришвартованная к набережной, яхта позировала для первых снимков. Затем — несколько кругов под парусами, и торжество закончилось. Можно возвращаться к нормальной жизни и готовиться к отъезду. Почему к отъезду?


    «Мазурка» уже на воде.

     Выход из Гданьска в Лас-Пальмас на яхте в январе не входил в мои планы. В то же время ждать следующей весны не имело смысла: в период пассатов лучше всего плыть зимой, летом они слабеют, капризничают, а в некоторых акваториях их разнообразят ураганы. Затягивание и так уже сильно разрекламированного мероприятия могло, наконец, разбудить соперниц. Если бело-красный флаг собрался быть первым, то нельзя сокращать темпы. Этого заслужили также все те, кто в последние полгода вложил столько сил и души в задуманное дело.

    До Лас-Пальмаса мы с «Мазуркой» должны были добираться на судне, одна в качестве пассажирки, другая — палубного груза. Верфь наводила последний блеск на яхте, оформляла сдаточную документацию. За ней я следила очень внимательно. Хорошая документация может оказать неоценимые услуги в случае аварии. В океане не будет пана Эдека или пана Яся, которые придут и все исправят. И до сервисной службы может быть несколько тысяч миль. Тогда я еще не знала, что сервис даже под рукой — тоже не все. К тому же правильная сдаточная документация — это и правильная эксплуатация судна. Всегда легче поддерживать все в порядке, чем ремонтировать.


    Пани капитан на палубе «Мазурки» после спуска яхты на воду.

     Конструкторское бюро верфи старательно комплектовало заводские инструкции и разрабатывало собственные. Особенно волновала меня инструкция по эксплуатации электрооборудования. Не слишком надеясь на свои знания в этой области, я попросила составить инструкцию в расчете на «дурака». Инженер Топчинский подготовил требуемый трактат. В точности ли он выполнил просьбу, я не знаю, но в плавании у меня не было хлопот с электротехникой.

    Моим репетитором по астронавигации стал капитан дальнего плавания Янек Краузе, в кругу друзей его звали Сынком. Он был одним из моих первых яхтенных инструкторов, и мне было очень важно добиться высоких оценок. Но мои успехи он оценивал противоречиво. Я решала простенькие задачки, Сынок неодобрительно качал головой.

    — Разве плохо? Вышло ведь хорошо!

    — Хорошо, конечно, но ты делаешь все как-то странно. Немного по-обезьяньи.

    Отличные манеры Сынка и рыцарское отношение к женщинам были широко известны, для такого мнения должна была быть причина.

    — Но почему, ведь результат правильный?

    — Результат-то правильный, да я не уверен, что ты все понимаешь.

    И решал задачу графически еще раз. Я не спорила, но в душе оставалась при своем мнении. Астронавигация — это математика. И если в процессе решения нет явных математических ляпов, вроде 2 = 1, и результат правильный, то метод может быть любым и, значит, все в порядке. Еще я утешала себя тем, что не попасть из Лас-Пальмаса в Америку невозможно. Если все же я заплыву слишком далеко на юг или север, то пойму это по температуре. А за месяц плавания в Атлантике я научусь, наверно, правильно обращаться с астронавигацией — и не такие вещи приходилось осваивать за месяц. Поэтому я жадно впитывала все практические советы Сынка и, откладывая теорию на потом, радовалась тому, что умею решать задачки, следовательно, я не полный профан в этой области.

    Майка, жена Сынка, в антрактах между астронавигационными сеансами совершенствовала мои медицинские познания. Опытный врач и яхтсменка, она дополнила мою аптечку и сведения по медицине. Именно ей я обязана тем, что не полностью отравилась лекарствами полгода спустя, уже в Тихом океане.

    В дамском рейсе немаловажен вопрос о внешнем виде экипажа. Шефство надо мной взяла на себя фирма «Поллена». На верфь пришла колоссальная посылка с косметикой. Я вскрывала ящик, не без злорадства думая о том, сколько изящных помад, румян и пудры полетит в мусорный бак. Ничего подобного. Посылку собирали здравомыслящие люди. В ней были хорошие мыла, средства для мытья и защиты кожи, а также масса различных стирающих и чистящих средств. Во время рейса я даже одаривала ими яхтсменок-коллег, что всегда принималось ими как редкий и желанный сувенир. Добрая «Поллена» не прислала только, просто не могла, одного косметического средства — пресной воды для мытья. Этого мне постоянно не хватало.

    Мои личные вещи были почти укомплектованы: три великолепных штормовых костюма для разной погоды, немного теплой одежды «на всякий случай», наряды для представительства, к сожалению, не от Диора, а из собственного шкафа, тронутые слегка временем и стиркой. Однако я полагала, что в тропиках будет достаточно купальника и шорт. О том, что меня будут принимать при королевских дворах, я и не подозревала.

    Оставался вопрос о личной безопасности, или о вооружении «Мазурки». Даже в XX веке встречаются легендарные пираты, а уж обычные хулиганы есть повсюду. Мы посоветовались с Юреком, яхтсменом-охотником.

    — Пистолет отпадает: бандюга вырвет у тебя его из рук раньше, чем ты успеешь выстрелить. Остается двустволка. Целиться будешь по стволу, стрелять при необходимости с бедра. Штука громоздкая, менее опытных отпугнет. Если попадешь, то спереди будет маленькая дырка, а сзади полспины снесет.

    Мы приобрели необходимое оружие. Юрек нацарапал на клочке бумаги инструкцию по его применению в зависимости от цели: против птиц, против мелких животных, против крупных животных, против… (шло непечатное слово, означавшее представителей человеческого рода, проявивших недобрые намерения по отношению к моей особе). На этом закончилось мое начальное военное образование. Я тихо надеялась, что мне никогда не придется воспользоваться инструкцией Юрека.

    Заказчик и верфь-строитель назначили почетный старт на предпоследний день 1975 г. — реклама и пропаганда, понятно. Я не была в восторге от этой идеи, но дело переставало быть лично моим, следовало начинать платить долги обществу. Моросило, шел дождь со снегом. Чтобы согреться, я думала о том, что в тропиках зима теплая и солнечная, а на экваторе даже жарко.

    Закончились торжественные речи, на яхте поднят флаг. Отчалив от набережной верфи, я поплыла в синюю даль. Скорее в туманную — от непрерывно моросящего дождя — и не особенно дальнюю. По морскому обычаю старт и почетный круг совершались под парусами. Я поставила заранее подготовленные паруса, выбрала шкоты, привела в действие авторулевой. Тайком включила и двигатель — на всякий случай. Это было по-настоящему первое одиночное плавание в моей жизни. Мне показалось, что у меня слишком мною фалов, шкотов, лебедок и решительно не хватает рук, а на палубе и в кокпите недостает нескольких квадратных метров полезной площади. Стукнувшись пару раз о такелаж, мачту и рубку, слегка подергав вправо и влево штуртросы, я проплыла, при незаметной помощи двигателя, несколько сот метров по Висле вверх и вниз.

    «Мазурка» терпеливо переносила мои нервные маневры. Даже старалась, иногда вопреки моим действиям, удержать разумный курс. Нас фотографировали со всех сторон — насколько позволял хмурый зимний полдень, после чего собравшиеся удалились на второе, более теплое, отделение торжества — за накрытым столом.

    Я счастливо пристала к берегу и присоединилась к торжеству под крышей. Меня ждала приятная неожиданность — огромный желтый плюшевый мишка, подарок крестной матери «Мазурки». Она узнала, что я люблю такие талисманы, и купила, вероятно, самого большого в мире мишку, желтого, в элегантной куртке и с красным бантом на груди. Так плюшевый мишка стал членом экипажа «Мазурки» уже на старте. При пересечении экватора я окрестила его Альбатросом.

    Начало пути

    В конце января польское судно «Бродница» отправлялось в Западную Африку. Оно должно было зайти в Лас-Пальмас и могло принять на палубу яхту. Оставалось уладить формальности.

    Паспортные дела взяла на себя моя подруга по институту Дануся. Я сделала пару дюжин фотографий, заполнила кучу анкет для виз, весьма экзотических, и отправила толстый пакет Данусе в Варшаву. Все шло как по маслу до французской визы. Во французском посольстве возражений не было, но зато были правила. Согласно правилам, заявление о визе следовало подать не раньше, чем за два месяца до предполагаемого срока прибытия на французскую территорию. На Маркизы я предполагала прибыть в августе. Был январь. Как «подскочить» в Варшаву в июне, я не знала. Разве что отправить почтового голубя с документами в клюве? А вдруг он изменит трассу и цель полета? Дануся велела не огорчаться и через несколько дней сообщила, что визу я получу все-таки в июне, но в Панаме.

    Мои личные дела были почти улажены, с «Мазуркой» было хуже. На нее имелись судовое и карантинное свидетельства и комплект технической документации. Не хватало только свидетельства безопасности от Морского управления. Вот тут встретилось первое серьезное препятствие. Морское управление поставило под сомнение техническое состояние и оборудование яхты, т. е. ее способность совершить кругосветный рейс. Что-то было плохо, но что именно и почему, ясного ответа получить не удавалось. По-видимому, неправильно велся технический надзор со стороны Польского союза парусного спорта. Споры об этом продолжались несколько месяцев. Проверить пригодность «Мазурки» для кругосветного плавания можно было только… после плавания. Итак, я вышла из Лас-Пальмаса, и до самого возвращения в Лас-Пальмас у меня не было ни сомнений, ни хлопот по поводу этого свидетельства: его никогда и нигде не требовали. Все остальные необходимые документы требовали, и они у меня были. А этим свидетельством морские власти других стран явно пренебрегали. Я вернулась в Гданьск и по-прежнему не знаю, годится ли «Мазурка» формально для кругосветного рейса или нет.

    В последние дни января — большая упаковка. В огромном зале верфи объединенные силы семьи, друзей и знакомых развернули работы по обеспечению сохранности запасов. Несколько человек усердно метили консервные банки, остальные запаивали в пластик все, что не было консервами. Под машину летели лекарства, сахар, мелкие предметы и инструменты, приправы и стиральные порошки. В творческом экстазе был запаян даже желтый мишка.

    После упаковки — большая погрузка. К яхте непрерывно подъезжали тележки, двое подавали грузы на палубу, двое спускали их вниз, а я пыталась все это как-то разместить и еще оставить место для парусов и такелажа, которые должны были совершить путешествие до Лас-Пальмаса внутри яхты. Работали всю ночь до рассвета. Я поехала в Варшаву за документами и деньгами, муж — на таможню отправлять «Мазурку».

    «Мазурка» начинала путешествие морским путем, капитан на автомашине. Из Гданьска в Щецин яхту доставило прямо к борту «Бродницы» гидрографическое судно ВМФ. Мы же с трудом втиснулись в микроавтобус верфи, в который погрузили и оставшиеся мелочи — несколько дополнительных мешков. Я беспечно решила, что сумею разместить их на «Мазурке», и мы тронулись в путь — пока по шоссе, но уже в западном направлении. Мне было очень грустно. Позади остался Гданьск, пожилые родители, Аня с Малгосей. Племянница — одни огромные черные глаза — еще не очень понимала, что ее тетка уходит в рейс вокруг света. А что такое свет? Такие вопросы легко задавать в два с половиной года…

    Груз, называемый «Мазурка», закрепили на правом борту судна. Нас — капитана «Мазурки» и инженеров-гарантов верфи Бронека Тарнацкого и Норберта Моравского — разместили в разных каютах. Мы были согласны и на одну, как на яхте, но трудностей с местами не оказалось. Инженеры-гаранты должны были превратить палубный груз «Мазурка» в океанское судно. Я могла бы сделать это и сама, но не имело смысла затягивать мое пребывание в Лас-Пальмасе. Зима в Атлантике не станет ждать, когда я буду готова, жаль было терять зря ветер и время.

    Прощание с Данусей, которая до последней минуты, словно родная мать, заботилась о делах рейса. С женской предусмотрительностью она привезла с собой не цветы, а зеркальце, о котором забыли в моем снаряжении. И прощание самое трудное — с мужем. Как обычно, в таких случаях нужно сказать много важного, а говоришь о пустяках. В голове масса невероятно важных дел, на которые не хватило времени и лет, проведенных вместе, и тем более не хватает при коротком прощании. Куда-то пропадают слова, позже их повторишь, но только себе или скажешь в письмах. А потом мучительно долго ждешь, когда представится возможность сказать недосказанное, и никогда нет уверенности, что на этот раз хватит времени, а иногда и мужества. Я не смогла бы быть женой моряка, хотя в этой роли оставался на этот раз мой муж. Не представляю себе жизни, состоящей из прощаний и ожиданий, жизни на расстоянии. Такое было со мной только раз, очень надолго, и снова повторить это в семейной биографии я не хотела бы.

    Из Щецина мы потащились по направлению к Кильскому каналу. Морозную польскую зиму сменила голландская слякоть. Штормы в Северном море счастливо переждали в портах. На этот раз они не были мне безразличны: палубный груз «Мазурка» торчал на правом борту довольно высоко. За Ла-Маншем наступила весна, а в Лас-Пальмасе мы пришвартовались в летнюю погоду. Начальный этап пути был позади.

    Лас-Пальмас

    Утром меня вызвали к капитану «Бродницы»:

    — Вас ждет директор, поспешите.

    Заинтригованная, что за директор собирается любезно морочить мне голову, я влетела в салон. Спутник капитана представился:

    — Ежи Щенснович. Вы помните Ядвигу Левандовскую? Это моя жена.

    Так я познакомилась с Юреком[5] Щенсновичем — первой из многих заботливых нянек «Мазурки» на ее двухлетней трассе. Помнила ли я Ядвигу? Хотя женщинам не полагается считать годы, — нам всегда самое большое двадцать один, но с Ядвигой мы были знакомы примерно столько. На старшекурсниц Ядзю и Данку я, свежеиспеченная студентка, смотрела с обожанием: они уже два года мужественно справлялись с дифференциальными уравнениями, редуцированными напряжениями и теорией корабля. А он спрашивает, помню ли я!

    Выгрузка «Мазурки» прошла гладко. Занималась этим испанская бригада, но весь экипаж «Бродницы» был на местах. На всякий случай: вдруг оказалось бы, что местные докеры — стажеры и выполняют такое задание впервые.

    Мачту поставили на место силами экипажа, и инженеры-гаранты принялись за дело. «Бродница» вечером отчаливала, поэтому к вечеру «Мазурка» должна была стать у буя в «Реал Клуб Наутико». Испанский яхт-клуб по просьбе Юрека согласился принять к себе польскую яхту и одиночную яхтсменку. Это был широкий жест — место в подобном аристократическом клубе стоит целое состояние. Позже я оценила гостеприимство испанских яхтсменов, всюду вытаскивая кошелек. Меня приняли в Лас-Пальмасе как гостью, хотя «Мазурка» была неизвестной яхтой, а ее капитан надеялся прославиться только в будущем.

    Поздно вечером «Мазурка» с поставленной мачтой и такелажем пришвартовалась в клубе, оторвавшись от последнего кусочка Польши. Оставалось сделать немного — превратить плавучий склад в действующую океанскую яхту. Это «немного» заняло у моих гарантов десять рабочих дней. Работали они по двенадцать часов, но зато при этом отлично загорели. Говорят, что загар лучше пристает при движении.

    Я жила в доме Щенсновичей, на «Мазурке» жить было невозможно. Непонятно, как помещались под палубой Тарнацкий и Моравский — оба довольно рослые. На ночь они выбрасывали на палубу часть парусных мешков и инвентаря, а на оставшихся устраивали себе ложе. Но зато они ежедневно могли принимать в клубе горячий душ — редкая в Лас-Пальмасе роскошь. В частных домах водой без ограничения можно было пользоваться три дня в неделю. В остальные дни нужно было укладываться в норму, ограниченную баком, приписанным к каждой квартире, или же мыться минеральной водой.

    В клубе можно было также пользоваться баром, рестораном, парикмахерской и купаться в прекрасном бассейне. Можно, если бы у нас было время. Мы начинали работу в семь утра. На цыпочках я выходила из комнаты, тщетно пытаясь не поднимать на ноги семейство Щенсновичей, и отправлялась в еще пустынный город на поиски срочно требуемых мелочей, заказанных мне накануне. Я еще не выработала умения, это придет позднее, за один день найти в незнакомом городе место, где можно подешевле купить батарейки, трос, зубную щетку, груши или апельсины, перочинный нож и десятки других мелочей, или быстро разыскать и привести на яхту нужных специалистов и уговорить их взяться за работу немедленно, а не в туманном будущем. На собственной шкуре познавала я значение слова «маньяна», так же, как в дальнейшем поняла, что означает выражение «саут пасифик тайм».[6] Никакой разницы, независимо от океана и географической широты, — только языки разные.

    Ядвига охотно выполняла роль переводчицы и экскурсовода. После обеда ее сменяла двенадцатилетняя Ивонка. Вечером я возвращалась к ним домой. Жизнь в Лас-Пальмасе била ключом. На улицах и возле домов до позднего вечера играли дети. Очевидно, здесь такой стиль: поздно вставать и долго не спать вечером, независимо от возраста. Я предпочитала вечерний Лас-Пальмас. Пустынные улицы по утрам, дома с вечно опущенными жалюзи действовали на меня угнетающе.

    Юрек настоял в воскресенье сделать перерыв и отправиться на экскурсию. На Канарах до сих пор мы познакомились только с территорией клуба и дорогой к дому Щенсновичей. На большее не хватало времени. Отдых был нам необходим, к тому же вокруг были прекрасные виды. Однако свободное от работы время расхолаживало меня. Вместо того чтобы любоваться красотами Гран-Канарии, я стала огорчаться по поводу будущего рейса. Справлюсь ли я? Исчезла уверенность в себе, словно я никогда и не плавала на яхте. Столько яхтсменов пытались проплыть в одиночку вокруг света, но получилось не у всех, а для некоторых это плавание оказалось последним. Почему оно не удалось ни одной женщине? Ведь попытки были или хотя бы намерения? Здесь есть какая-то тайна. И именно я должна найти к ней ключ? Предшественницы были не хуже меня, возможно, даже лучше. И сделать это можно — немало мужчин уже сделали. А может мое нахальство выше моих возможностей: разве я плавала в одиночку, разве у меня есть океанский опыт? Тут я посмотрела на Ядвигу, вспомнила Асю и других своих подруг по институту. Мы пробивались к нашей профессии судового инженера по пути, тоже не устланному розами. И уже позже, когда мы начали работать по специальности, на нас все еще смотрели косо, хотя свои дипломы мы заработали честно. Каждую из нас подозрительно «обнюхивали»: а действительно ли есть в наших головах знания, о которых свидетельствовали корочки диплома Гданьской политехники. Именно в головах. Я решила, что в оснащении «Мазурки» этот инструмент имеется. Нужно только умело им воспользоваться. Я должна разработать технологию мероприятия под названием «женский одиночный кругосветный рейс».

    С утра дуло все сильнее, прямо во вход яхтенной гавани. В клубе мне посоветовали отойти в закрытый угол — там было безопаснее. Настала пора харматана, а с ним шутки плохи. Хозяйкам он надувает в дома, даже через плотно закрытые окна, толстые слои рыжей пыли. На рейде может стащить с якоря судно. Лучше от него спрятаться. Мы перешли на двигателе в указанное место. Якорь на длинном канате зацепился за грунт. Оставалось ждать, когда ветер успокоится. На палубе работать было невозможно, а чтобы делать что-то внутри яхты, следовало выбросить все ее содержимое на палубу.

    Мы коллективно скучали и ждали лучших времен. Каждые два-три часа я проверяла якорь: держал он некрепко, и «Мазурка» медленно перемещалась с ветром. Мои товарищи уговаривали меня не расстраиваться — места за кормой было предостаточно, и мы могли в любое время переставить яхту. Это было верно, но меня охватило смутное беспокойство. Яхта должна стоять на якоре как вкопанная, а она не стояла. Не думала, не гадала я, что в первую половину рейса проблема якоря станет для меня главной, сколько хлопот и забот доставит мне это устройство. За пределами Европы я потом редко где могла пришвартоваться к бую в клубе или к причалу. Бесчисленные якорные места подтвердили старую истину моряков Тасмании: якорное устройство тогда хорошо, когда позволяет спокойно спать.

    Харматан по-прежнему неистовствовал, но следовало приступать к работе. Мужчины отправились на сушу на резиновом надувном плоту. Грести против штормового ветра было очень тяжело. Зато на яхту я вернулась с ветром молниеносно и с глубоким убеждением, что связь с сушей у меня обеспечена. О, дамская наивность! По сигналу возвратившихся товарищей я бодро собралась на берег. Отчаянно молотила веслами по воде, но плот не продвигался ни на метр в нужном направлении. Хуже того, он стал менять курс и дрейфовать с ветром в сторону пляжа и груды камней у волнолома. Я-то собиралась в рейс вокруг света, а сама не могла одолеть на веслах двухсот метров, отделявших меня от набережной! Сверчок — Моравский — увидел, что делается, быстро вскочил в тузик с английской яхты и помчался на помощь. Плот с мечущимся капитаном он догнал почти у камней и отбуксировал к «Мазурке». Все-таки две пары рук — не одна. У меня зародилась неясная тревога, что в дальнейшем связь с сушей будет доставлять мне затруднения, и с этим нужно что-то делать. Пока же, во избежание подобных неожиданностей, я решила после отъезда моих помощников стать у набережной.

    Осталось привести в порядок еще радиотелефон. Мы полагали, что настроить антенну лучше всего сумеет сервисная служба фирмы-изготовителя. В нашей стране таковой не имелось, поэтому на верфи мне подготовили три антенны разной длины и еще несколько метров антенного провода — на случай, если вдруг выйдет из строя главная антенна. Специалисты фирмы должны были выбрать из них наиболее подходящую. Я разыскала представителя фирмы. На следующее утро в гавань явились два пана. Вроде бы на одного больше, чем нужно, учитывая габариты яхты и объем предстоящей работы, но что поделаешь. Панов перевезли плотом на «Мазурку». Они посидели минутку возле радиотелефона и на этом закончили в тот день работу. Выполнять служебные обязанности им якобы мешала слишком сильная качка.

    На следующий день ситуация повторилась — на моем судне опять чересчур качало. Лишь на третий день паны приступили к делу. Поглядели на радиотелефон, открыли чемоданчик с инструментами и попросили инструкцию. Инструкция у меня была, даже две — для передатчика и приемника. Паны посмотрели инструкции и пришли в отчаяние: они на английском языке, а им желательно на испанском. К сожалению, на испанском у меня не было. Паны дали понять, что на время возьмут инструкции с собой. Шеф их фирмы знает английский и все прекрасно переведет. После этого они незамедлительно приступят к работе. У меня волосы встали дыбом. В двух тетрадях было около 250 машинописных страниц плюс несколько десятков схем. Стоянка грозила затянуться до осени.

    Тогда я посетила шефа лично. Мне удалось убедить его не делать перевода всего текста. Я показала, что операции настройки в обеих инструкциях посвящена всего одна страничка — так это просто, с нашей точки зрения. Однако шеф выразил сомнение в том, что польские специалисты подошли к этому вопросу с должным вниманием — настолько он сложен и серьезен. Затем он рассказал мне о своих вояжах в Англию и Данию и вручил визитную карточку, из которой я узнала, что ничто электронное и навигационное фирме не чуждо. Расстались мы почти друзьями. Еще один день был потерян.

    Назавтра сервисные паны действительно явились. Стояла солнечная, тихая погода и для отказа от работы причин не было. Они распотрошили радиотелефон и приступили к настройке. Антенна № 1 не подошла. Сверчок залез на мачту и сменил ее. Опять безрезультатно. Поочередно он сменил все три антенны, и ни одна из них не подошла по длине. Паны покопались в аппарате и беспомощно развели руками. Казалось, что проблема неразрешима.

    Примерную длину антенны мне рассчитали еще на верфи. Сервисная служба должна была только ее проверить и настроить. Следовало отыскать наши расчеты. Я показала на пальцах, что теперь мы берем руководство на себя. Сверчок втянул запасной антенный провод на топ. Паны обрадовались новой идее. Провод оказался слишком длинным. Мах ножницами, и новая попытка. Стало лучше. Так, методом последовательных приближений мы установили нужную длину. Ту же, что мне рассчитали на верфи. Сверчок закрепил провод на топе, довольные паны сложили инструменты и обещали прислать счет. В таком виде запасной антенный провод прошел вокруг света в качестве главной антенны.

    Мои товарищи готовились к отъезду. Было начало марта. Благодаря Юреку возрастала моя популярность в Лас-Пальмасе. Канарские и испанские газеты опубликовали интервью и фотографии — одна хуже другой. Я скалила зубы и умничала в телеокошке. Юрек выступал в качестве переводчика, импрессарио, организатора и собкора. Из Польши ежедневно требовали по телефону и телексу безотлагательных разговоров со мной, расспрашивали о физическом и моральном самочувствии, о планах на ближайшее и далекое будущее. Ядвига объяснила мне, что такую лавину интереса вызвал приближающийся Международный женский день — отличный повод раз в году повосхищаться прекрасным полом. Возросшая популярность сильно осложняла жизнь. К телефону меня требовали в самое разное время суток. Он находился в пяти километрах от «Мазурки». Бег от яхты до аппарата, несомненно, улучшал мое общее физическое состояние, однако не ускорял подготовку к рейсу.

    После отъезда гарантов верфи я осталась одна. Моравский и Тарнацкий подготовили яхту с большим знанием дела — как инженеры и как опытные яхтсмены. Я это хорошо знала, однако плыть на «Мазурке» предстояло мне, и последнее слово оставалось за мной. На яхте я должна была уметь найти любую вещь, куда бы ни упаковали ее мои товарищи.

    Мир тесен, и в этой истине я начала убеждаться уже здесь. Познакомилась с Рысем, стажером Юрека. Он с энтузиазмом подключился к конечной фазе подготовки рейса. Мы вместе откалибровали лаг, пополнили запасы воды и топлива. И выяснили, что давно знаем друг друга и у нас много общих знакомых: мы учились на параллельных курсах в политехническом институте. Как-то я обнаружила на «Мазурке» забавное письмо. Второй помощник капитана «Кузницы», стоявшей тогда в Лас-Пальмасе, приглашал меня на судно, подписавшись «соседом с первого этажа» с изображением бородача. Я воспользовалась приглашением и явилась на судно с хронометром и моими сомнениями насчет сигнала времени. Два симпатичных радиста отрегулировали мой измеритель времени, а я познакомилась с «соседом с первого этажа» — мы жили с ним в одном доме более десяти лет. Гданьск, хотя и далекий, опять был рядом.

    Я должна была отплыть 8 марта. Какой прекрасный заголовок для газет! Но начинать рейс в понедельник? Как можно пренебречь морским обычаем! Кроме того, мы с Ядвигой хотели купить свежие фрукты, а привоз намного лучше во вторник. Так что выход из порта я перенесла на среду.

    Атлантика пугает

    Лас-Пальмас, 10 марта, время 14.00. У небольшой группы собравшихся на набережной людей настроение приподнятое и торжественное. Цветы, огромное количество прекрасных букетов, и еще сладкий пирог — ароматом капитана не накормишь. Цветы — предмет моей большой заботы: что с ними делать, где разместить этот яркий садик? Если бы я знала тогда о полинезийском обычае, то после отплытия бросила бы их за корму, чтобы счастливо плыть и счастливо вернуться. Но я еще не знала об этом и вернулась не по плану, с трудностями…

    Грот вверх, прощальные махи, и я отчалила. Выбралась из гавани. На рейде Лас-Пальмаса «Мазурку» схватила мертвая зыбь. Яхта вставала на дыбы, хотя северо-восточный пассат был слабым. Я неуклюже подвигалась по яхте, потом поняла, что праздник кончился и пора приниматься за работу. Включила подруливающее устройство, поставила кливер, определила истинный и компасный курсы — на юг вдоль берегов Гран-Канарии, и стала размышлять, что можно сделать еще, чтобы проплыть вокруг света.

    Оказалось, что это занятие требует труда. Анемометр, установленный под носом в кокпите, сообщал, что пассат из среднестатистического ехидно превратился в шторм, хорошо хоть в нужном направлении. Пересчитав узлы на баллы по шкале Бофорта, я принялась рифить грот. Это как-то получилось, я даже ничего не утопила и могла снова вернуться к созерцанию окружающего мира. А мир становился темным и мокрым. Волны выросли непропорционально силе ветра и лезли в кокпит. Я решила заменить кливер меньшим стакселем. При спуске паруса утопила несколько скоб и инструментов. Задумалась, что нужно предпринять, чтобы достигать цели без потерь, и поставила стаксель вверх ногами, хотя углы были старательно помечены. Спустила, снова поставила — опять так же. Мне стало не по себе, я еще раз перевернула парус, привела в порядок шкоты, и наконец все пошло на лад.

    Вспотевшая и промокшая насквозь, я вернулась в кокпит. В голову пришла совершенно шальная мысль: именно это мне нравится. Огни Гран-Канарии давно исчезли, забрезжил штормовой рассвет, и я завалилась на койку — головой в сторону носа, чтобы лучше видеть трап и паруса. Наивно решила, что так быстрее выскочу при необходимости на палубу. В этом смешном положении, с приподнятыми ногами и опущенной головой, я проспала как убитая до утра. Не очень удобно, но вроде полезно для здоровья.

    Утром Атлантика продолжала пугать. Ветер буквально сдувал с палубы, но светило солнце. Я плыла в тропиках: свитер по уши, шерстяная шапка, самая теплая штормовка. Мрачно вспомнила рекламные открытки с изображением тропиков. Там были голубое небо, синее море, жаркое солнце, загорелые люди в купальниках. А тут тепла ни капельки, только синева.

    Я решила, что меня отлично согреет горячий обед. Все яхтсмены-одиночки в своих воспоминаниях много внимания уделяли еде. Зачем же мне отказываться от этого удовольствия и есть раз в сутки? В полдень я приступила к церемонии: по всем правилам накачала, подогрела и зажгла свою керосиновую плиту, но она не разгорелась. Одна горелка все же смилостивилась, сперва игриво сверкнула, а потом позволила вскипятить чайник.

    Затем я приступила к зарядке аккумуляторных батарей. Первым делом следовало освободить мой зарядный агрегат от парусных мешков. Мешок с так называемой «легкой» генуей 1 — из форпика над столом в каюте на пол, мешок с генуей 2 — туда же, два пассатных стакселя — на койку, кливер 1 — на пол, кливеры 2 и 3 — на койку, штормовой стаксель — на стол, штормовой грот — на штурманский стол. У меня закружилась голова. Если так будет дальше, то можно сойти с ума. Не каюта, а склад парусов. По мешкам я добралась до форпика, открыла капот и запустила зарядный агрегат. Потом перелезла в кокпит — в каюте места для меня не осталось. И стала соображать, как мне упростить операцию зарядки, чтобы не перебрасывать каждый раз эту безумную уйму парусов. «Мазурка» понимающе подмигнула:

    — Всего два года, а потом привыкнешь.

    Вечером я приступила к развлечению номер один — готовке. Одновременно в условленное время настроила свой приемник на частоту Гдыни-Радио, правда, без особой надежды. До сих пор, как показывал опыт других яхтсменов, связь со страной не удавалась. Радиотелефоны служили больше украшением, чем приносили пользу. Редкие исключения лишь подтверждали правило.

    — «Мазурка», «Мазурка», «Мазурка», — Гдыня-Радио, Гдыня-Радио, Гдыня-Радио», — женский голос, чистый и очень четкий, заставил меня вскочить на ноги. Милая женщина просила сообщить координаты и что делается на яхте. Быстро настроила передатчик, ответила, стараясь говорить медленно и ясно. Это была первая, с момента выхода из Лас-Пальмаса, возможность поговорить с живым человеком. Через десять минут сеанс связи закончился. Снова наступила тишина, наполненная морскими шумами и молчанием. На «Мазурке» стало радостно: я слышала и меня было слышно. Сейчас мой муж узнает, что я плыву без происшествий и в нужную сторону.

    Плавание «без происшествий» закончилось спустя минуту. Плита, прекрасно горевшая до сих пор, погасла. Неоднократные попытки разжечь ее снова не дали результатов. Поочередно я зажигала обе горелки, действуя точно по инструкции фирмы-изготовителя. Близилась полночь, а о горячей еде не могло быть и речи. В мрачном настроении я проглотила что-то холодное, запив холодным консервированным соком, и решила лечь спать. Так грустно закончился радостный вечер.

    Однако из-за этой неожиданной неприятности мне не спалось. Через час я слезла с койки и снова попыталась зажечь плиту. Даже продула горелки. Провозилась до рассвета, подсвечивая себе фонариком: света лампочки над камбузом было мало. Постепенно пришла к выводу, что хлопот с готовкой у меня пока не будет. Надолго ли? Горячей еды мне захотелось от холода. Но чем дальше к югу, тем будет теплее. А как быть с водой? Ее нужно обязательно кипятить. До Барбадоса плыть месяц, а то и больше, и перспектива запивать холодную еду холодным соком меня не радовала. Наверное, зря я взяла керосиновую плиту, а не газовую. Газовые плиты таких глупых шуток никогда не устраивают. Но вид батареи взрывоопасных баллонов с газом меня очень пугал, поэтому я предпочла керосиновое топливо для своей плиты.

    Я твердо решила заставить мой камбуз работать нормально. С горечью вспомнила свои предположения о том, что может подвести в рейсе. У меня в запасе были десятки инструментов-дублей. Мне казалось, что я взяла с собой все, чтобы иметь возможность заменить любую вышедшую из строя вещь. Но плита? О запасной я даже не подумала. Тут, очевидно, меня наказали за пренебрежительное отношение к кухонным делам. Все утро я провоевала с упрямым инвентарем. Не добившись успеха, решила отложить вопрос до теплых стран — может, там починю. Из-за непокорной плиты я совсем забыла о яхте и плавании. И хотя «Мазурка» плыла самостоятельно, капитан все же не имел права быть беспечным.

    «Мазурка» пришла к такому же выводу, вызвав меня на палубу: заполоскали паруса, и качка стала иной. Мелочь — выпал шплинт на передаточном блоке к штуртросам подруливающего устройства, и яхта стала носом против ветра. Я быстро устранила неисправность, яхта легла на прежний курс. Поклялась себе проверить все крепления. Всего один глупый шплинт, а столько шума!

    На моей совести были и другие грехи. Занятая плитой, я прозевала получить утреннюю высотную линию положения по Солнцу. Три радиопеленга на Канарские маяки — и недосмотр исправлен. Лучше это, чем счисление. Канарское течение подбросило свои 1,5 узла.

    Я приступила к самокритике: прошло полдня, а не сделано почти ничего. Будущее обещало быть трудовым, и мне следует продумывать свои действия. Ведь у меня богатая библиотека и обширные культурно-самообразовательные планы. А тут всего одна плита и шплинт — и полдня как не бывало! Критику прервал очередной левентик яхты. Я уже научилась мгновенно реагировать на любое непослушание «Мазурки». Опять, вероятно, шплинт. Выскочила на палубу. Верно, но не совсем. Дело намного серьезнее: грустно повис над водой воздушный стабилизатор подруливающего устройства. Сломалась рама, сделанная из тонкой жести. Я демонтировала сломанную деталь, спрятала ее и положила яхту в дрейф. В голове было пусто.

    Авторулевой можно списывать на лом. Запасные стабилизаторы у меня имелись, но рамы не было. 2800 миль до Барбадоса без авторулевого… Можно плыть и так, не я первая. Однако «самоуправляемость» «Мазурки» по ветру была более чем проблематичной, а я ожидала ветра с кормы и, может, на всем пути. Оставалось управление вручную. По сколько часов я смогу выдерживать? Судя по прежнему опыту в Ботническом заливе, буду тащиться через Атлантику два месяца. И удастся ли сделать ремонт на Барбадосе? В этом я совсем не была уверена после Канар — как-никак европейских островов. На пути лежали только острова Зеленого Мыса, но отношение к ним у меня было такое же, как к Барбадосу. Оставался Лас-Пальмас, т. е. возвращение. Возвращаться? Говорят, это приносит несчастье, а я обязательно хотела проплыть вокруг света. Этого заслужил мой муж, заслужили все те, кто самоотверженно работал и помогал. Нельзя подрывать доверие людей.

    «Мазурка» дрейфовала в пассате под тропическим солнцем Атлантики, а я сводила счеты с совестью. Яхта у меня в полном порядке. Авария подруливающего устройства не уменьшила ее мореходных качеств. Плыть дальше, пусть даже с небольшой аварией? Против этого во мне восставал скорее инженер, чем яхтсмен. Судно должно быть безопасным, т. е. исправным на сто процентов. Нельзя откладывать на потом даже самое маленькое дело. Нужно использовать любой шанс. Такой шанс есть в Лас-Пальмасе. Я хорошо знаю город, там есть Юрек, имеются возможности для ремонта. Дело, очевидно, затянется, но и при ручном управлении оно тоже затянется, а возможности ремонта в порту прибытия мне неизвестны. Ближе всего Лас-Пальмас, хотя путь против ветра и течения не близок. Но в бейдевинд «Мазурка» хотя бы частично должна «самоуправляться».

    Я оделась словно для полярного плавания, поставила кливер, села за руль и сменила курс. На Лас-Пальмас. Было 12 марта после полудня.

    Перед сеансом связи с Гдыней-Радио легла в дрейф. Передала грустное сообщение и попросила соединить меня с мужем. Мне хотелось передать ему лично подробности аварии, попросить выслать нужные детали для подруливающего устройства и сообщить Юреку о моем возвращении. Еще хотелось услышать его голос — лучшее лекарство против моего отвратительного настроения.

    Следующие два дня были наполнены монотонным трудом. Управление рулем, короткий перерыв на радионавигацию, зарядка аккумуляторных батарей, проверка яхты и снова управление рулем. Ночью дрейфовала несколько часов. С рассвета — та же программа на день.

    Плавание было малоэффективным. Едва я отпускала руль, скорость «Мазурки» уменьшалась на один-два узла. Даже в бейдевинд она «самоуправлялась» неохотно. Я по-разному комбинировала паруса, но все равно плыла медленно. Очень мешало течение. Местоположение определяла только радиопеленгами, поскольку не хотела терять зря ценное время на астронавигацию. Тщательно следила за зарядкой батарей. Это — свет на мачте во время короткого сна, это — свет для компаса и, самое главное, это — связь с миром.

    Хорошо, что не работала плита — времени на готовку тоже было бы жалко. А так у меня было оправдание питаться как попало и на скорую руку. Голодная смерть мне не грозила, а похудеть не мешало. Правда, противны были холодные напитки, особенно в очень холодные ночи, но привыкнуть можно ко всему.

    Появился у меня и попутчик. Как-то на палубу сел голубь. Повертелся, заглянул под ветровой щиток над трапом и полез вовнутрь. Я не двигалась, боясь спугнуть птаху, но она оказалась не из пугливых. Потопталась на штурманском столе, отметила свое присутствие желтыми пятнами на карте, перебралась на койку. Я согнала ее в камбуз. Голубь походил по скользской столешнице, свалился в раковину и недовольный вернулся на штурманский стол. Коль скоро ему хочется заниматься навигацией, пусть сидит. Два дня он лазал по всей каюте и всюду оставлял следы. Мое присутствие ему ничуть не мешало, однако фамильярности он не допускал. Через два дня голубь вылез на палубу и стал прихорашиваться. Потом, не попрощавшись, улетел на север. Мне стало грустно. Бедняга, погибнет, наверно, в море.

    Через час я увидала Тейде — самую высокую вершину Гран-Канарии. Голубь-то был не так уж глуп, видно, научился чему-то на штурманском столе. И координаты у прохвоста были поточнее моих. Довольная, что я почти уже на месте, легла в ночной дрейф вблизи маяка Морро де Колча.

    Следующие два дня галсировала между Маспаломасом и Лас-Пальмасом в одном ритме: управление рулем, дрейф, снова управление. Гдыне-Радио сообщала, что вот-вот буду в Лас-Пальмасе — его уже видно. Действительно, днем я видела всю Гран-Канарию, ночью — все навигационные огни плюс десятки других. Северо-восточный пассат совместно с Канарским течением существенно уменьшали мои успехи в продвижении северным курсом. Я начала убеждаться, что попутный пассат лучше. В Лас-Пальмас я вошла 19 марта, в пятницу. Наплавалась досыта и вернулась в исходный пункт. Рейс вокруг света снова был полностью впереди.

    Лас-Пальмас — второй раз

    Я крутилась по гавани в поисках подходящего места для стоянки. В памяти еще свежа была история с плотом, и мне хотелось остановиться поближе к берегу. А там кто-то настойчиво кричал и махал мне рукой. Это был Юрек, как всегда на посту, когда являлось польское судно. Я подошла к набережной.

    — Можно мне пристать без досмотра?

    — Швартуйся к борту французской яхты, документы оформим потом.

    Я поняла, что Юрек не получил сообщения из Польши о моем возвращении. Тогда почему очутился здесь вместе с Ядвигой, Ивонкой и паном Рысем?

    — Мы ехали с паном Рысем на машине и увидали плывущую с юга в сторону города яхту, которая до удивления напоминала «Мазурку». Только корма была странной — чего-то на ней не хватало. Мы заскочили домой за Ядвигой и биноклем. И успели вовремя. Ну, рассказывай, что случилось?

    Два светловолосых верзилы дружелюбно подхватили протянутые мной швартовы. Я вышла на берег. Незнакомые блондины представились:

    — Мы из Финляндии, из Оулу. Приглашаем всех на наше судно «Рэди» на кофе. Оставь все, как есть, мы приведем в порядок паруса и «Мазурку». Тебе сейчас нужно отдохнуть.

    Я в самом деле ужасно устала и не протестовала. Спустя минуту мы сидели в большой кают-компании и пили горячий кофе. Я рассказывала, Юрек переводил на испанский, а хозяин на финский. Затем он познакомил нас со своей семьей.

    Они уехали из Оулу несколько лет назад в поисках работы и лучшего климата. Осели, вернее, пришвартовались, в Лас-Пальмасе. Отец с сыном ремонтируют суда. Выполняют даже подводные работы. Младшие дочери ходят в школу, самые маленькие близнецы — дошколята. Мать хозяйничает в своем плавучем доме-мастерской.

    — Мы с удовольствием тебе поможем, — объяснял отец. — Все сделаем у себя на судне, у нас хорошо оборудованная мастерская и много запчастей. Понимаем, что ты спешишь и постараемся работать быстро.

    Предложение было заманчивым. Финны, вероятно, не практиковали испанскую «маньяну». Но во сколько обойдется ремонт — ведь они зарабатывают этим на жизнь?

    — О цене не беспокойся. Большое судно может платить много, маленькое — нет. Мы охотно тебе поможем, ведь мы соседи: Финляндия находится совсем рядом с Польшей.

    Здесь, на Канарах, я думала точно так же. Мы заключили договор. Правильно, что я вернулась в Лас-Пальмас.

    Настали трудовые дни. Финны ремонтировали подруливающее устройство, проверяли зарядный агрегат и вспомогательный двигатель. Норовистый агрегат проявлял тенденцию к отравлению воздуха, и следовало найти причину. Я тоже была занята. Продумывала, как лучше разместить груз на яхте, чтобы свести до минимума необходимость перебрасывать каждый раз уйму парусных мешков и запасов. И еще вела переписку с фирмой-изготовителем подруливающего устройства. На сообщение об аварии пришел категорический ответ: «Наши устройства — высшего качества, они устанавливались на яхтах — далее перечислялись фамилии прославленных английских яхтсменов, — авария невозможна. Допущена ошибка при эксплуатации».

    Откуда мне было знать? Если авария невозможна, то что делали на «Мазурке» сломанные рама и воздушный стабилизатор? Я взяла на себя смелость спорить по вопросу прочности материалов, а также механики и послала очередной трактат, приложив описание отдельных деталей и рисунок. Ответа не последовало. Но зато пришла авиапосылка с новым стабилизатором и рамой. Конструкция почти не отличалась от прежней и наверняка не была прочнее. Пришел также соответствующий счет. Кажется, англичане опять одержали верх. Мы поставили отремонтированный стабилизатор. Новый я убрала в качестве запасного, он так и обошел земной шар у меня под матрацем.

    Финны не только работали, но и старались развлечь меня. Все пополудни я проводила у них. Главным развлечением были близнецы — веснушчатые белоголовые шестилетки. Каждое утро эта пара являлась с визитом на «Мазурку». Они караулили, когда я появлюсь на яхте, тотчас же выбегали на берег и выразительно протягивали ко мне ручки. Дети говорили по-фински и по-испански, а со мной прекрасно объяснялись на пальцах. Я перелезала через французскую яхту и поочередно переносила их на палубу. Очень послушные и дисциплинированные, малыши вели себя на яхте как мышки. На цыпочках ходили по палубе, заглядывали во все уголки и дотрагивались до всех устройств. Но если я не разрешала что-либо трогать, они обходили это место стороной. Маршрут следования по яхте меняли также по моему разрешению. При этом Джейн, выступавшая в роли переводчицы, всегда подчеркивала, о ком идет речь, — о ней или братике. Через час, чрезвычайно довольные визитом, показывали, что их можно переправить на берег.

    Присматривалась я и к своим соседям — французам. В рейсе они были уже два года, в Лас-Пальмас пришли из Дакара.

    Мне хотелось понять, как можно жить так долго на яхте не имея тыла на суше. Пока что моим тылом был дом Ядвиги, но я понимала, что он может оказаться единственным на всей трассе. До сих пор все хозяйственные дела — стирку, мытье — я делала в обычном доме. У французов такого дружеского дома не было, и я с интересом наблюдала, как роль дома выполняет яхта. Конечно, на «Мазурке» невозможно оборудовать салон с цветочками и другими милыми пустячками, радующими глаз и душу, но перенять кое-что было можно.

    Тем временем финны приступили к укрощению моей плиты. Тщательно проверили герметичность. Давление держалось, горелки работали, но скверно. Для них стало делом чести заставить ее работать без перебоев. Несколько дней они подкручивали, чистили и продували горелки сжатым воздухом. Действительно, они горели теперь, словно черти. Но я все же купила, на всякий случай, небольшой примусок. Португальский, для бедуинов. Решила, что этот не будет так чувствителен к трудным условиям и загрязненному керосину, как мое изысканное устройство. Положила коробку с примусом в форпик и спокойно смотрела в будущее.

    Я перепаковала все окончательно в форпике и на яхте. Решила отказаться от части парусов. Первой была списана большая легкая генуя. Большой была в самом деле, легкой — не очень. Огромный, с меня ростом, мешок с трудом помещался в узком проходе между шкафом для одежды и мачтой. Вынимать и прятать паруса через люк мне придется не часто — об этом говорил мой скромный океанский опыт. А таскать тяжелый мешок через Набитую яхту и по маленькой палубе мне не улыбалось. Затем последовали трисель, тяжелый штормовой стаксель и пассатные штормовые стаксели. Учитывая небольшой опыт плавания в штормовом пассате в первую ночь после выхода, я решила отказаться от самых тяжелых парусов. Ветер в сорок узлов — не такой уж ураган, чтобы ставить сверхтяжелые паруса. Погодные карты для Атлантики и Тихого океана на планируемый период плавания не обещали очень сильных ветров в большом количестве. Правда, по правилам я обязана всегда возить трисель и штормовой стаксель, но изъятие нескольких парусных мешков заметно облегчало работу на яхте. Победил здравый смысл.

    Еще я отказалась от круглого спасательного круга в пользу подковообразного. Первый имел отличные характеристики и массу достоинств, но, кроме того, неизменное желание оторвать мои леера. Это и так всего лишь декоративный элемент на борту. Я не предусматривала такой ситуации, что яхта потонет, а я буду ждать спасения в воде с кругом на шее. «Мазурка» такой глупой шутки никогда не устроит, иначе я не собралась бы на ней в путешествие вокруг света. Паруса и круг Уехали в Польшу, а вместе с ними еще покрывала и все, что удалось отправить. Я должна была максимально облегчить себе работу в будущем. Проверила несколько новых комбинаций с парусами, тщательно смазала карабины. Они были очень тугие: раз поработав, отказывались слушаться — не желали ни открываться, ни закрываться. Я обильно смазала все, включая запасные, и посчитала вопрос решенным.

    28 марта яхта была готова к отплытию. Поздно, но я надеялась нагнать упущенное время в атлантическом пассате. Еще раз прогулка на мачту, тщательная проверка такелажа, и я отдаю швартовы. На этот раз я отплывала с твердым намерением вернуться в Лас-Пальмас только после того, как сделаю кругосветный виток.

    «Мазурка», «Мазурка», — вызывает Гдыня-Радио!»

    Мое твердое намерение вернуться в Лас-Пальмас только вокруг земного шара подверглось испытанию уже на следующий день. 29 марта, в полдень, плита отказалась повиноваться. Я чистила ее, подогревала, сменила даже керосин в расходном бачке — безрезультатно. Временами выглядывала на палубу проверить, нет ли желающих переехать меня поперек и как ведет себя «Мазурка». Яхта плыла прекрасно, погода соответствовала рекламной открытке с изображением теплых стран, и я опять ныряла в камбуз. До вечера ситуация не переменилась. Весь пол и я были в керосине, вымазанные по локти руки и ногти выглядели словно после копки картошки, на яхте воняло, как на скверном нефтеперегонном заводе, потолок над камбузом покрылся серым налетом копоти, а плита не работала. Пришлось признать счет 1:0 в ее пользу и достать аварийный примус. Маленький «Ипполит» — так он назывался — с этого момента должен был служить главным поставщиком тепловой энергии для камбуза. Я поставила его на пол, а поскольку он имел непреклонное желание изменить положение, прикрепила проволокой к столу и пиллерсам. На плиту поместить его не решилась: громоздкая конструкция могла в любую минуту опрокинуться. Холодный чайник придерживать на примусе еще было можно, но чтобы выпутать его из проволоки кипящим, требовались по меньшей мере асбестовые рукавицы. Похоже, теперь мне придется лично поддерживать на примусе кухонную утварь. Речь могла идти, правда, только о чайнике: отсутствие карданова подвеса исключало возможность использовать даже высокие кастрюли и тем более сковороду. Я разложила на полу чай, кофе, термосы, а чтобы они не смещались, проложила между ними резиновые сапоги и тенниски. Разожгла примус и присела на корточки. Чайник закипел довольно быстро. Я наполнила термос и повторила операцию. Через час все термосы были наполнены и можно было убирать напольный камбуз.

    Со временем я приобрела огромную сноровку и быстроту. Сидя по-турецки на полу, я пальцами ног придерживала «Ипполита», правой рукой цеплялась за правый пиллерс, левой прижимала чайник и кипятила его. Даже волнение океана, зловредно усиливающееся к вечеру, мне не мешало. Бездействующая плита отлично заменяла столик на кардане. Я даже подумывала покрыть ее скатеркой для красоты. И с грустью думала о недоступности для меня тех кулинарных блаженств, о которых так красочно и подробно писали все великие одиночки. Что можно было сказать о моем меню, состоявшем из холодных консервов, запиваемых чаем, кофе или молоком, а по большим праздникам — красным борщом из полуфабрикатов? Единственная тема, по которой я могла бы собрать материал, достаточный для докторской диссертации, была: «Приготовление пищи на бескарданном примусе при сильно взволнованном море в условиях Северной Атлантики». Увы! Обычно, обжигая пальцы, а потом целый час отчищая каждую деталь примуса, я злилась до чертиков, глядя на величественно раскачивающуюся так называемую главную плиту. Насколько огромная (у нее была даже вместительная емкость для подогрева пищи), настолько же и бесполезная, она превратилась исключительно в левобортный балласт.

    «Ипполит» верно служил до самого Барбадоса. В душе я благословляла идею покупки этого прибора в Лас-Пальмасе. Но все же подумывала, не заменить ли мне керосиновую плиту газовой, когда, падая от усталости, чистила в очередной раз около полуночи «ипполитову» горелку. Восставал здравый смысл: возить на яхте взрывчатые вещества в виде баллонов с газом? Уж лучше через все три океана держать рукой чайник, сидя на полу по-турецки!

    На Барбадосе кончились мои заботы. Добрый дядя — «Навимор» — прислал новую плиту. «Ипполит», начищенный и смазанный, отправился под камбуз. В Сиднее он получил аварийный подвес, спроектированный моим мужем и изготовленный механиками судна «Юзефа Выбицкого». Полсвета обошел запасным. А когда в бурном Арафурском море сломался, я невероятно огорчилась, словно потеряла верного друга и надежного, доброго помощника. В Дарвине купила новый примус — урок не пропал даром.

    Работа с «Ипполитом» прекрасно занимала все вечера, которые по программе должны были посвящаться отдыху и культурным развлечениям. Иногда я так уставала, что засыпала, едва приняв горизонтальное положение. Над головой у меня всю ночь горела лампочка, чтобы, вскочив неожиданно на ноги, мне не пришлось вспоминать со сна в темноте, где я нахожусь.

    Вообще-то долгие вечера входили в мою программу. Я предпочитала поздно ложиться, иногда на рассвете, и поздно вставать. Правда, из-за этого я пропускала утреннюю обсервацию звезд, но зато максимально сокращала время безлюдных ночных вахт «Мазурки». Я надеялась, что при дневном свете меня заметят на появившемся вдруг судне. Ночью я полагалась на личную обсервацию. Солнце над горизонтом прогоняло меня с койки, сколько бы я ни проспала: нужно было погасить свет внутри и огонь на топе. Одним из неукоснительных правил, действовавших на «Мазурке», была максимальная экономия электроэнергии. В основе его лежала обыкновенная лень: чаще, чем через день, мне не хотелось перекидывать парусные мешки из форпика, чтобы добраться до зарядного агрегата. Последующим моим действием было получение первой линии положения по высоте Солнца. Мне всегда было чрезвычайно интересно знать, на сколько я продвинулась на запад после последней обсервации накануне.

    Эту операцию я выполняла с особым благоговением не только потому, что испытывала набожное уважение к моему секстанту, но еще и потому, что волны атлантического пассата вытворяли чудеса с «Мазуркой» и со мной. Я вытаскивала из-под штурманского стола массу коробочек, чтобы уплотнить ими главную — кассету с секстантом. Установив их рядком на полу, брала затем кассету и обкладывала ее спальным мешком на койке. На этом начальный этап завершался. Теперь оставалось только повесить на шею секундомер, открыть кассету, еще перехват левой рукой, правой — и секстант мой. Затем пол-оборота, еще пол-оборота и, отпихиваясь от пляшущей яхты локтями, спиной и чем придется, кроме секстанта, я доходила до трапа. Вытянутой рукой цепляла карабин страховочного пояса за трос на палубе и поднималась наверх. К счастью, секстант можно было держать в одной руке, так что другой я нащупывала для себя место на крышке люка. И начинала ловить солнце — от двух до пятнадцати минут, что зависело от волнистости горизонта и проказ на волне «Мазурки». Затем осторожно спускалась вниз, записывала показания лага и секстанта. Упаковывала инструмент и все коробочки обратно, проверяла время по хронометру. Теперь можно было приступать к счислению и вычерчиванию позиционной линии.


    Астронавигация — самый надежный способ определения местоположения.

     Так я забавлялась не менее двух раз в день. Во время полуденной кульминации светила и вечером при звездах заседание на рубке обычно затягивалось. Кульминация вознаграждала за это простотой счисления и первой правильной позицией. Получив вторую по звездам, я размышляла некоторое время о расстоянии до цели и над действием течений. Если судить по лоцманским картам и лоциям, то скорость Канарского и Экваториального течений в марте и апреле не должна превышать одного узла. Однако превышала. Это было и хорошо и плохо: вместе с северо-восточным пассатом течения подгоняли «Мазурку» к цели, но одновременно увеличивали и без того сильное ветровое волнение. Яхта кланялась во все стороны, и чтобы удержаться на ногах, мне требовалась ловкость циркачки и фигуристки, особенно для передвижения по всегда мокрой палубе. Тщательно отлакированная, она превратилась в прекрасный искусственный каток. Чтобы было не так скользко, я настелила на палубу старые газеты, и яхта стала похожа на большую мусорную кучу. Но мне стало легче. В Кристобале на лаковое покрытие я настелила материал, напоминающий наждачную бумагу, не очень элегантный, но зато нескользкий.

    Совершив утренний навигационный обряд, я выходила на палубу проверить такелаж, подруливающее устройство и паруса. Все, что отвинчивалось, было завинчено еще в Лас-Пальмасе.

    Но зло не дремлет, и провисшая ванта уже не раз грозила неприятностями. Мачта и паруса — мой главный движитель, и только стопроцентная его исправность могла гарантировать успешное и быстрое достижение цели. Поэтому я старалась незамедлительно ликвидировать даже едва заметные неисправности. Иное дело, что мой движитель и не требовал больших забот: паруса держались отлично, а сотня игл, взятых в рейс, вернулась обратно неиспользованной.

    Яхта осмотрена, курс откорректирован, подруливающее устройство и паруса установлены; наступал час завтрака. Временами это был цирковой номер, мне явно не хватало еще пары рук, чтобы поддерживать хотя бы самое себя. На штурманском столе есть я не смела, стол над двигателем в каюте раскачивался вместе с яхтой, больше стола не было. Нашла себе местечко возле штурманского шкафчика на ступеньке. Спиной упиралась в дверцу, ногами — в койку по левому борту, столом служил пол. Похоже, что случаев применять великолепные скатерти из мазуркиного приданого представится немного.

    После завтрака, если оставалось время, наводила красоту. Любая косметичка пришла бы в ужас, увидев, сколько я трачу на себя пресной воды — капельку. Правда, запасов ее мне хватило бы до Барбадоса и обратно — я не рассчитывала тащиться через Атлантику два месяца, но зато твердо верила только тому, что имела в резервуарах. Дождей еще не случалось, чуть покапало раза три, так что дождевую воду я считала пока морской легендой.

    В полдень — кульминация, а затем обед, который по составу, способу приготовления и употребления не отличался от завтрака. После обеда — «вытирание носа» «Мазурке». Все дни недели были у меня строго расписаны. Понедельники и пятницы отводились для ухода за мачтой, такелажем и парусами. Еженедельно я обильно смазывала тавотом весь такелаж, жидкой смазкой все подшипники и различными, по моей рецептуре, мазями несчастные, вечно застревающие карабины. Исключение составляли лишь талрепы и скобы — не стоило облегчать им путь к самооткручиванию. Яхта слегка оплывала жирами, на парусах появились пятна и подтеки, но «Мазурке» это шло на пользу. В Сиднее австралийские яхтсмены удивлялись, что я не меняла такелаж: по их мнению, он выглядел как новый. Среды предназначались для ухода за электронными и электрическими приборами. Раз в неделю я заставляла работать абсолютно все механизмы и приборы, даже те, которые в данный момент не были нужны, чтобы они не портились от лежки. По субботам, как хорошая хозяйка, убирала помещения. До Барбадоса я не собиралась устраивать большой стирки, поэтому старалась содержать в чистоте хотя бы кастрюли. Тут я не могла служить образцом, и моя посуда спокойно зарастала грязью. Я пришла к выводу, что на «Мазурке» могут быть только мои собственные микробы, для меня безвредные, поэтому вполне достаточно, если кружки и стаканы будут сверкать чистотой раз в неделю — плыть яхте они все равно не помогают.


    В ежедневные обязанности входила проверка парусов и такелажа.

     Помимо строго расписанных дел ежедневно имелись и дополнительные развлечения, чтобы не слишком докучало одиночество. Через день — зарядка аккумуляторных батарей с переброской парусов из форпика в каюту и обратно. Эта работа чередовалась, также через день, с запуском двигателя на 15–20 минут, чтобы не забывал, для чего служит. Заодно генератор улучшал самочувствие аккумуляторных батарей.

    Любые дела — плановые и дополнительные — прерывались ежечасно для проверки курса, парусов, погоды, силы и направления ветра, состояния горизонта. Так получалось, что после окончания всех дел наступали сумерки. Еще астронавигация, огонь на топе — и я совершенно свободна. Можно было, сидя над примусом, размышлять о моем нелегком пути к славе. После обильного ужина я могла вообще бездельничать, если только не было нужно еще что-то делать.

    Свободным оставалось только воскресенье. Однако довольно быстро я сообразила, что еще одна проверка навигационных приборов — не работа, поэтому и в воскресные дни одиночество меня не особенно мучило.

    Североатлантический пассат способствовал быстрому и упорядоченному плаванию. Только в первые шесть дней после выхода из Лас-Пальмаса он крутился между северо-восточным и северо-западным направлением. Но поскольку я решительно спускалась к югу, в сторону островов Зеленого Мыса, в чем мне помогало Канарское течение, плавание было приятным и быстрым. Сила ветра не превышала четырех баллов по Бофорту, на безоблачном небе светило солнце, временами голубизну над головой разнообразили белые барашки. Голубизна моря была менее приятной — волнение было больше, чем сила ветра. Этому отлично помогало течение: волны шли с двух или трех сторон, раскачивая «Мазурку» с кормы на нос, с левого борта на правый. Авторулевой выводил непрерывную синусоиду и, как показала астронавигация, удерживал яхту вопреки видимости на заданном курсе. Желая облегчить работу авторулевому, на шестой день плавания я уменьшила поверхность грота. Тенденции «Мазурки» к приводке на ветер прекратились, а авторулевой перестал сопеть от усилия.

    Но чтобы я не вообразила, что плавание заключается всего лишь в преодолении пространства под теплым ветром и солнцем, в последний день марта сошел с ума мой зарядный агрегат. Послушно заряжался часа два, а потом вдруг молниеносно наполнил яхту выпускными газами. Я выключила проказника, проветрила помещение и проверила, что произошло. И ужаснулась: за коллектором лежал в масляном картере ровненько разрезанный, словно бритвой, выпускной шланг. Что делать, запасного ведь у меня нет?!

    Вечером сразу же пожаловалась Гдыне-Радио, что у «Мазурки» новая авария. Плита — мелочь, наше сотрудничество с «Ипполитом» складывалось на основе полного взаимопонимания. А бездействующий зарядный агрегат — огромное несчастье: это отсутствие энергии для освещения, ходовых огней, электроники и, самое главное, радиотелефона. Наивная! Позже я плыла с таким же несчастьем двадцать дней и все было хорошо. Пока же я просила Гдыню-Радио сообщить на верфь и срочно передать мне ответ. Мои страхи усугублялись еще тем, что вспомогательный двигатель тоже капризничал. Это могло лишить меня последней возможности заряжать аккумуляторные батареи.

    Тем временем по курсу отозвался Саль — мощный радиомаяк на островах Зеленого Мыса. Я ждала, когда спущусь ниже 20° северной широты, чтобы взять направление прямо на Барбадос.

    Уже на следующий день я получила от Гдыни-Радио указания верфи насчет ремонта агрегата. Просто и по-деловому мне объяснили, что между коллектором и шлангом нужно вставить стальную трубку и замотать все асбестовой лентой и проволокой. Проволока у меня была, асбестовую ленту я отодрала от противопожарной кошмы, только трубки не оказалось. Поразмыслив, я решила открыть собственный трубопрокатный цех. Сначала примеряла банки из-под соков — при подходящем диаметре достаточно было обрезать донышки. Но все оказались велики. Тогда я стала скручивать из разрезанных банок бесформенные цилиндры. После многих неудачных проб добилась наиболее легкой для монтажа формы в виде кривой воронки. Один ее конец с меньшим диаметром всунула в шланг, второй наложила на отвод коллектора. Работа была грязной, как с любым действующим двигателем, и трудоемкой. Доступ к агрегату из-за загруженного форпика был очень затруднен. Можно было бы освободить больше места, но для демонтажа капота требовалось выгрузить все, включая плот, главный и запасной якоря и 60 метров якорного каната.

    Воронку-вставку я обмотала лентой и проволокой. Ремонт был выполнен, с каким результатом и на какой срок — покажут испытания. Запустила агрегат и стала усердно нюхать. Моторчик работал, и ничего плохого не происходило. Установила требуемый зарядный ток, около часа караулила агрегат, но все было в порядке. Меня распирала гордость, я охотно сплясала бы победный танец, но мой порыв сдержала ужасная теснота. Злая, как оса, принялась перетаскивать на место парусные мешки (при этом занятии я в другом состоянии не бывала), а затем готовить сообщение для Гдыни-Радио о том, что на яхте снова все без изменения и связь может быть ежедневной в условленное время. Отремонтированный агрегат спокойно выдержал до Кристобаля, где шланг был заменен новым.

    Прошла неделя плавания, заполненная этими разнообразными занятиями. Настало время взять курс на Барбадос.

    Следовало ускорить бег «Мазурки» и помочь подруливающему устройству. Теоретически я знала, что наибольшую производительность оно дает в бакштаг, а для бакштага лучше всего подходят пассатные стаксели, неизвестно почему называемые иногда близнецами. Позже я убедилась, что идеальные пассатные стаксели должны быть разными, поскольку они работают неодинаково. Как ставят эти паруса, я видела раз в жизни — в исполнении моих помощников в Лас-Пальмасе. Но там нас было трое.

    Я спустила и убрала паруса, которые до сих пор несла яхта. Стаксель-гики оказались очень тяжелыми и длинными — в два раза больше меня. Много времени и труда стоило передвинуть их на метр к середине яхты — из тиковых опор на палубе в жесткие упоры на мачте. Они проявляли огромное нежелание менять свое место: цеплялись за стоячий такелаж, вклинивались в леера и ванты, раскачивались вместе с яхтой и стремились столкнуть меня за борт. Затем — установка такелажа гиков и стаксель-шкотов. Многие «знатоки» яхт (а таковым считает себя почти каждый поляк) удивлялись, зачем на маленькой «Мазурке» так много лебедок, мне же все время не хватало в кокпите еще одной, только поставить ее уже было некуда.

    Монтаж такелажа стаксель-гиков требовал неоднократных прогулок по трассе нос — кокпит. Следующая операция — установка гиков в рабочей позиции требовала особой расторопности. Любая задержка превращала раскачивающийся гик в таран, беспощадно бьющий в ванты и штаги. Для этой работы я также охотно наняла бы еще пару рук.

    После подъема стаксель-гиков постановка парусов была детской игрой. Начинать нужно было с наветренного стакселя, а потом ставить подветренный. Наветренный стаксель труднее хватал ветер и поначалу имел тенденцию работать в противоположную сторону. Подветренный стаксель ставился легко, как обычный топовый кливер. При спуске очередность была обратной. Постановка стакселей не содержала ничего неожиданного, если только трепещущий парус не выхлестывал шкот из блока. Тогда следовало спустить парус, снять и опустить гик, т. е. проделать все в обратном порядке, завести шкот и начать все сначала.

    После установки пассатных стакселей мне оставалось проверять курс авторулевого, настроить паруса и окончательно откорректировать курс. Первый раз я ставила эти паруса четыре часа — это было 4 апреля в Северной Атлантике. Со временем накапливала все больший опыт. На обратном пути в Южной Атлантике ликвидация пассатной паутины длилась менее часа.

    «Мазурка» помчалась вперед на своих белых крылышках еще быстрее. Простой подсчет показывал, что если я трачу по четыре часа на установку и спуск пассатных стакселей, то выгодно нести их хотя бы трое суток. Яхта несла их три недели. С этого момента атлантический пассат окончательно определил свое направление: ровно две недели дул силой четыре балла с северо-востока, а на последней, четвертой, неделе плавания — с востока, усилившись до пяти баллов. Когда на компасе курс 270–280°, о лучшей погоде нельзя и мечтать. Не зря многие яхтсмены называют пассат Северной Атлантики самым чудесным ветром в мире.

    Прелестное плавание на запад, температура ночью 15 °C, днем 30 °C, а ко мне вдруг пристала какая-то болячка. Простуда в жару? Похоже на то: болели суставы, повысилась температура. И опять добрый дух «Мазурки» не оставил меня — через Гдыню-Радио я вышла на связь с польским судном «Ромер». Радист передал мне массу теплых слов и пожеланий от экипажа, а я попросила помощи врача. Пани доктор, выслушав пациентку на расстоянии в несколько тысяч миль, назначила лечение. Я глотала пилюли и старалась поправиться. «Мазурка» и плавание взять бюллетень не разрешили: ничто не могло изменить установленного распорядка дня и снять с меня часть обязанностей. Выходило, что авария человека в одиночном плавании намного хуже, чем авария устройств. Я принялась яростно чинить этот главный механизм, а «Ромер» неутомимо поддерживал меня морально и врачебными советами. Так я вошла в сферу доброжелательности людей моря, и она сопровождала меня на всех океанах вплоть до окончания рейса. С «Ромером» мы распрощались через шесть дней, в канун пасхи. Наши пути расходились, расстояние так увеличилось, что связь стала невозможной. Мы пожелали друг другу счастливого пути и спокойных праздников. Первые праздники в одиночку на море. Моряки хорошо знают, что это такое…

    18 апреля — первый день пасхи. Погода тоже праздничная. Пассат решительно повернул к востоку и не менял направления до самого Барбадоса. До цели оставалось всего 880 миль. Балтийское расстояние: как раз рейс из Польши в Швецию и обратно.

    Условия не позволяли мне накрыть стол по-старопольски, и на 16° северной широты, под тропическим солнцем, я стала вспоминать о таком же солнечном празднике в доме родителей. Отец был в санатории, сестренка умчалась куда-то с подружками, а мы с мамой пошли в лес. Собирали цветы, сидели на солнечном лугу и разговаривали. Было тихо, тепло и спокойно. А сейчас ни зеленой травки, ни покоя…

    Вечерняя связь с Гдыней-Радио тоже была праздничной. Мне передали поздравления от семьи и друзей, а потом соединили с домом.


    Ежедневный сеанс связи.

     Деятельность Гдыни-Радио внесла значительный и приятный вклад в осуществление моего одиночного плавания. Слова: «Мазурка», «Мазурка», — вызывает Гдыня-Радио», — поднимали на ноги и улучшали настроение, даже если для грусти имелось сто причин. Операторы творили чудеса, чтобы уловить мой голос среди помех, принимали все сообщения и тотчас же передавали адресатам. Так же точно и без промедления поступали на «Мазурку» ответы, а вместе с ними теплые и доброжелательные слова. Иногда мне казалось, что моей яхтой и ее проблемами занимается вся станция. Каждые два-три дня станция устраивала для меня дополнительный праздник: как только позволяли условия, соединяла меня с мужем, и мы могли поговорить. Это были обычные разговоры моряков — о плавании, о технических вопросах. О чем еще можно говорить в присутствии всего света? Да и время связи было дорогим, его ожидали десятки судов. Для нас было важно хотя бы услышать голоса.


    Перед входом в порт.

     Гдыня-Радио сопровождала меня почти весь рейс. Сотни дней звучали простые слова: «Мазурка», «Мазурка», — вызывает Гдыня-Радио». И для того, чтобы их услышать, а также сообщить, что «Мазурка» с капитаном жива и продвигается вперед, я заряжала аккумуляторные батареи, воевала с парусными мешками и капризным агрегатом. Операторы польской береговой станции служили не просто «почтовым ящиком», а представляли коллектив надежных друзей, активно помогавших решению мазуркиного вопроса.

    Я приближалась к Барбадосу, озабоченная думами о будущем. Заказ на новую плиту уже послан в эфир. Нужно еще получить в Кристобале легкую геную, запчасти к вспомогательному двигателю и зарядному агрегату, кое-какие мелочи, чтобы облегчить себе жизнь.

    Последняя ночь решила выпустить злых духов. Восточный пассат усилился до шести баллов, поднялось сильное волнение. Пришлось убрать один стаксель. Выл ветер, было темно и мокро. Вдобавок появились огни встречного судна — первого после Лас-Пальмаса. Я отнеслась к нему с полным почтением — по всем правилам морской этики — и не покинула палубу до тех пор, пока оно не удалилось на безопасное расстояние.


    Через минуту отдам швартовы.

     Солнечным утром следующего дня я увидала по курсу серый продолговатый силуэт — Барбадос. Яхта подходила к нему с удобной, северной, стороны.

    Бриджтаун

    О Барбадосе я знала много — из карт и лоций, которые я считаю лучшими путеводителями в мире. Теперь нужно подготовить яхту к маневру для захода в порт, точнее на якорное место яхт-клуба, а стоянка на якоре не требует лишь заботы о кранцах. Ветрище был солидный, а «Мазурке» и без того следовало уменьшить парусность: ее белые крылышки были хороши в походе, сейчас же требовались маневренные паруса.

    Уборка гиков и стакселей заняла почти все утро. К западной стороне острова яхта шла уже под кливером и гротом. Осматривать окрестности у меня не было времени: приведение в действие якорного устройства требовало силы, умения и обезьяньей ловкости. Сперва я вытянула большой и тяжелый якорь из форпика, где он хранился, предварительно освободив его от парусных мешков (постоянная переброска их стала моим хлебом насущным). Затем перетащила якорь на нос, обивая им себе ноги и палубу. Несколько маневров, вырабатывающих ловкость, — и якорь прикреплен к релингу. Следующая часть устройства — 60 метров якорного каната — оказалась для меня совсем неподъемной. Я тащила его по палубе волоком, благо был мягким. И наконец, последняя операция — присоединение к якорю огромной и жесткой, как стальной трос, бухты. Таким способом я получила возможность в нужный мне момент, прибежав на нос, отвязать якорь, перебросить его через релинг за борт, вытравить канат на определенную длину и закрепить. Все очень просто и почти по науке.

    Я миновала малый порт Бриджтаун и подошла к якорному месту в заливе Кэрлисл. Памятуя о Лас-Пальмасе, старалась найти стоянку поближе к берегу: мне не хотелось преодолевать длинный путь на плоту, кроме того, берег защищал от пассата, что было тоже немаловажно. Убрала кливер, якорь — за релинг в воду. Вдруг стало подозрительно тихо. Однако затих не океанский ветер, а мой двигатель — хорошо, что в этот момент. Я убрала грот, привела «Мазурку» в порядок, подняла флаги карантинный и Барбадоса и только после всех этих морских церемоний глянула на окружающий меня мир.

    Он показался мне тропическим оазисом безмятежности и роскоши. Сразу за пляжем бежала улица. Среди пальм мелькали легковые машины, реже автобусы. На самом берегу стояло массивное здание огромного отеля. Вода прозрачная, с песчаным дном, так и манила окунуться. При более близком знакомстве с этим миром в дальнейшем от моих первых впечатлений остались только тропики. Городок оказался маленьким и грязным, со строениями очень странного типа. Сверкающие машины были в основном старыми развалинами, а автобусы приводила в движение исключительно сильная воля водителей.

    А пока нужно было возвращаться к действительности — наметить подробный план действия. В первую очередь — ремонт вспомогательного двигателя, затем замена плиты и прочие дела. Сперва, видно, мне придется тщательно обследовать «Мазурку», а уже потом, может быть, Барбадос.

    На следующее утро я начала действовать. При вводе в эксплуатацию плота обнаружилось расхождение между размерами его и яхты — плот нигде не помещался в полностью развернутом виде. С трудом я впихнула его между мачтой и носовым релингом, особенно не желали укладываться дощатые полы. К счастью, воздушные камеры были так разделены, что можно было по отдельности накачивать нос и правый борт, а затем корму и левый борт. Накачав полплота, я поворачивала его на бок, прислоняла к штагам и накачивала вторую половину. При этом уложить как следует полы на дне было невозможно. Надутый плот оставалось перенести через релинг и спустить на воду.

    Плот был большой и удобный. Поначалу я считала, что у него всего один недостаток — большой вес, но очень скоро познакомилась с рядом других, не менее существенных. По форме плот напоминал десантную баржу времен первой мировой войны, поэтому даже при легчайшем встречном ветерке он останавливался или дрейфовал назад. Мои отчаянные махи коротенькими веселками абсолютно не помогали. Несомненно, это была мечта рыболова на тихом озере. Но в океане, даже у подветренного берега острова, он в лучшем случае выполнял роль спасательного круга. А в полосе прибоя становился опасным. Каждая моя высадка заканчивалась опрокидыванием через нос или борт в зависимости от действия волнового течения. Хорошо, если плот сбрасывал в воду только содержимое вместе со мной, было хуже, когда он накрывал меня, и я под водой выпутывалась из весел и банок.

    На клубном пляже мои высадки служили постоянным развлечением для окружающих. Отчаливала я аналогично: никак не могла усвоить, в какой момент стартовать, и поэтому неоднократно возвращалась на берег вышеописанным способом. При этом плот опрокидывался через корму, что для меня не представляло существенной разницы. За освоение плота я явно заслуживала двойки. Не помогали и многочисленные советы местных яхтсменов. Для меня оказалось проще переплыть Атлантику на «Мазурке», чем 200 метров на плоту до берега и обратно.

    Через несколько дней надо мной сжалился клубный боцман и стал ежедневно утром и вечером переправлять меня на сушу. С этого момента я могла смотреть в будущее более уверенно, и главное, оставаться сухой.

    Но, находясь на Барбадосе всего второй день, я еще не знала, что меня ожидает. Тем не менее предусмотрительно надела купальный костюм и отправилась на поиск клуба. Оставляя мокрые следы, я ступила на паркетный пол, поднялась по роскошной мраморной лестнице и попала в бюро. Сидевшим там трем пани сообщила, кто я и откуда. Пани посмотрели на меня с явным неодобрением:

    — Сначала, пожалуйста, оденьтесь, потом поговорим о делах.

    — Но мой плот черпает воду и мне почти невозможно приплыть с яхты сухой.

    — На пляже есть гардероб, раздевалки и душ. Там можно сменить одежду.

    «Ройал Барбадос яхт-клуб» оказался весьма респектабельным. У входа в ресторан висело объявление, уточняющее, какая одежда является минимальной: рубашка, шорты и сандалии.

    Пришлось вернуться на «Мазурку» и взять парадный костюм. Теперь я предстала перед теми же пани вполне элегантной и за определенную сумму стала членом клуба на две недели. Члены клуба имели право передвигаться по территории, пользоваться душем, телефоном, теннисным кортом и тратить деньги в баре и ресторане. Заранее могу сказать, что этот клуб был чрезвычайно прогрессивным — дамы в баре! Ресторану я особенно обрадовалась: хоть поем как человек после четырех недель сухомятки.

    На берегу смущенный лоцман сказал, что меня ищет полиция. Хорошенькое дело — мало того, что вызвала недовольство в клубе, так еще преступила закон. Для начала неплохо. Через минуту раздался треск моторки, темнокожие паны взяли плот на буксир и потащили к «Мазурке». На ходу они энергично объясняли, что до карантинного, пограничного и таможенного досмотра я не имела права трогаться с места, т. е. с палубы. Я смиренно ответила, что уже сутки жду их несомненно приятного и очень важного визита. И решила, что в таком большом порту, как Бриджтаун, моя скромная, маленькая яхта, очевидно, не заинтересовала власти. Паны перестали хмуриться, сообщили, что знают о моем прибытии, но сломавшаяся служебная моторка не позволила им выполнить формальности раньше. После этого мы дружно заполнили огромное количество анкет, в которых я клялась, что не везу грузов, пассажиров, наркотиков, папирос и множества других вещей. Чтобы сгладить первоначальное неблагоприятное впечатление паны согласились забрать с собой мою двустволку и доставить ее на яхту перед отплытием. Это избавляло меня от необходимости таскать с собой повсюду оружие. Досмотр закончился пожеланием отлично провести время. Власти отбыли, я опустила желтый флаг — была на Барбадосе легально.

    Теперь осталось только отправить на почте телеграмму в Польшу, сообщить семье, что я жива и где нахожусь. Телеграммы отправляют на почте, а где она находится, знает любой ребенок. На стареньком автобусике я доехала до центра. Мне сразу же показали почту. Но на этой почте телеграммы не принимались, как и на всех других, куда меня посылали. Наконец я добралась до главпочтамта. Обошла все имевшиеся там окошки. Темнокожие сотрудницы и сотрудники пожимали плечами: телеграмма? Нет, это не здесь. Я вернулась в клуб ни с чем, спросила у боцмана, тот — у бармена, пока кто-то не разъяснил:

    — Телеграммы? Отправляют по телефону, получают так же.

    — Можно отправить из клуба?

    — Нет, только получить. Если на твое имя придет телеграмма, то тебе позвонят и передадут содержание.

    — А разве не доставляют сюда?

    — Если хочешь, могут доставить, но зачем?

    Дело о телеграммах перестало быть загадочным, хотя по-прежнему не прояснилось. Если можно передать текст по телефону и принять его, значит, на другом конце провода сидит живой человек. Стало быть, нужно узнать, где этот человек находится. Но этого мои собеседники не знали. Зачем? Ведь можно отправить телеграмму по телефону…

    Но тогда откуда? На следующий день я отправилась на поиск таинственного телеграфиста. Села в такси в надежде, что таксисты все знают, и попросила отвезти меня «туда, где отправляют телеграммы». Таксист прекрасно понял, что мне нужно, и очень обрадовался. С полчаса мы колесили по полям — телеграфа не было и следа. Лишь через час показалось внушительное современное здание с вывеской «Телеграфная компания». Не почта! Телеграмму приняли, а элегантная барышня посоветовала не ездить в следующий раз так далеко: филиал компании находится на главной улице Бриджтауна, в центре. Таксисты в самом деле знают все, не исключая и того, что путь к цели тем лучше, чем длиннее.

    В клубе меня познакомили с паном Хольтом, приятным пожилым человеком, который бывал тут ежедневно. Он садился за столик на берегу, заказывал неизменные кофе и тосты. С ним здоровался каждый, кто проходил мимо. Несомненно он был сениором клуба. Прожил всю жизнь, а он уже отметил свой 80-летний юбилей, на Барбадосе, великолепному климату которого был обязан отличным здоровьем и прекрасным видом. Каждую субботу пан Хольт участвовал в гонке на маленькой лодке. Хотя был знаком со всеми, но мне казалось, что он одинок — его поколение уже давно отошло. Может быть, поэтому пан Хольт, когда видел меня, всегда приглашал к своему столику. Как и он, я тоже была одинока среди людей.

    В центр города я ездила почти ежедневно, осмотрительно пользуясь местными автобусами. Мне нужно было добыть мою корреспонденцию, пересланную в адрес портового судоходного бюро. Под громкой вывеской помещался двухэтажный деревянный барак — далеко не последнее слово в строительстве. На второй этаж вела лестница, грозившая рухнуть при каждом энергичном шаге. Сонный чиновник поставил передо мной огромную коробку, доверху набитую письмами и открытками со всех концов света, и предложил отобрать предназначенные мне. Я копалась в них, очень истрепанных и совсем чистеньких, и думала, что можно спокойно положить в сумку половину или выбросить. Но здесь, вероятно, рассчитывали на кристальную честность адресатов. И кто только придумал для яхтсмена этого посредника вместо почты или клуба? Там за корреспонденцией следили достаточно старательно.

    Еще я посетила парикмахерскую. Душ в клубе был только холодный, и я опасалась, что не отмою с волос четырехнедельную грязь. Салон был явно для избранных: темнокожие щеголихи с удивлением разглядывали мои короткие шорты, резиновые тапки и спортивную блузку. Тем не менее меня усадили перед огромным зеркалом и пани парикмахерша осведомилась, какой вид услуги я желаю. Я желала вымыть голову. Пани парикмахерша просияла, облила мою голову водой и жидкостью из темной бутылочки, затем схватила что-то вроде конской скребницы и принялась скрести. Поливала и скребла, снова поливала и снова скребла. Просто чудо, что я не вышла из этого храма красоты совершенно лысой.

    Общение с экипажами других яхт было пока минимальным — этому мешал простор якорного места. Поэтому приятной неожиданностью был для меня визит молодой пары, прибывшей на надувной мотолодке.

    — Пат и Филипп, — энергично представилась блондинка. — Мы знакомы еще по Лас-Пальмасу. Можно нам осмотреть яхту?

    Словно сквозь туман припомнила я черный катерок в Лас-Пальмасе, пожилого мужчину и двух молодых людей на палубе. Да, это были они. Пожилой мужчина, владелец судна, нанял Пат и Филиппа переправить его из Англии во Флориду (Пат несколько лет назад сменила работу служащей и стала наниматься в экипажи на яхты). Рассказав о своем плавании от Лас-Пальмаса до Барбадоса, Пат и Филипп предложили мне любую помощь, в какой я только нуждаюсь. Филипп загорелся проверить наливную горловину для воды с правого борта — она очень неохотно открывалась и грозила скорее вылететь вместе с крепежом из палубы, чем отдать свое содержимое. Он демонтировал всю конструкцию, вывинтил клапан в мастерской на своей яхте и снова все смонтировал. Затем я обильно смазала оба клапана машинным маслом и с некоторым беспокойством подумала, что скажут мои будущие гости, если узнают, из какой воды пьют у меня чай. Но пока это была только наша тайна. Пат и Филипп были не только опытными яхтсменами, но и отличными товарищами. Пат особенно заботилась о моем хорошем самочувствии и развлечениях, полагая, что стоянка в порту не может ограничиваться только ремонтом и подготовкой к очередному этапу.

    Плановый ремонт был у меня один — вынужденный. Что-то нужно было сделать со вспомогательным двигателем: он по-прежнему не желал работать. Дело казалось простым. Через клуб я пригласила представителя сервисной службы фирмы «Вольво». Шеф этой службы был членом клуба и обещал сделать для меня все. Действительно, механик явился незамедлительно. Безропотно влез по пояс в воду, чтобы попасть в тузик, тем же путем перенес ящик с инструментами и даже сам греб.

    Трудности начались на «Мазурке». Механик вежливо объяснил, что впервые в жизни видит этот тип двигателя. Естественно, что у него не оказалось и инструкции. На яхте у меня была, но на немецком языке, которого не знали ни он, ни я. Пришлось начать языковые занятия. Я выискивала нужные места в польском переводе, переводила на английский и пальцем показывала, к чему это относится в немецком тексте. После совместного изучения двигателя механик приступил к работе. Но потом вдруг решил снять форсунки и проверить их в мастерской. В тот же день вернуться не обещал, так как работу заканчивал в 16.00. Я предложила ему сверхурочные, однако разорять мою судовую кассу он не спешил. Объяснил, что должен забрать детей из детсада. На следующий день привез форсунки, которые были в порядке, и забрал на проверку очередную деталь.

    Поработав так неделю, мы оказались в исходной позиции: все детали вроде исправны, а двигатель в целом не действовал. Механик вежливо предложил, что он готов сделать все, что я скажу — у него больше идей нет. Но и я уже исчерпала все свои знания о дизелях. Мне осталось обратиться за советом на Гданьскую верфь. Коротко объяснила мужу симптомы недомогания двигателя и примененное лечение. Назавтра с утра я дежурила в клубе у телефона, успела перечитать все журналы и выпить бесчетное количество соков в баре, пока дождалась ответа.

    Механик не сопротивлялся, когда я вытащила его из мастерской почти к вечеру. Покопавшись, он смог запустить двигатель, но тот по-прежнему не работал как следует. Пришлось повторить телефонно-ремонтную операцию. Результат был прежний. На этом я прекратила ремонт, посчитав, что на расстоянии в несколько тысяч миль он слишком дорог и длителен. Решила выйти с неисправным двигателем в надежде, что в Кристобале, возможно, будет легче.

    Во время перипетий с двигателем я познакомилась с Реджинальдом, вернее, он со мной. Как-то солнечным утром возле борта раздалось фырканье. Вместо кита я увидала мокрую усатую физиономию. Ее владелец галантно представился и влез на палубу. Он пришел ночью, рукой показал на синий корпус яхты, стоявшей на якоре вдали от берега, из Лас-Пальмаса, один. В Бриджтауне ожидает жену и сына. Вместе они отправляются в путешествие по Антилам, а затем вернутся на западное побережье Канады. Реджи прекрасно знал Пат и Филиппа — встретились в Англии, где он покупал свою яхту, потом в Лас-Пальмасе. Он тоже сразу же предложил мне любую необходимую помощь, считая, что яхтсмены должны всячески помогать друг другу, коль скоро они выбрали такой сумасшедший способ путешествия. В свою очередь, я поделилась с ним всем, что знала о клубе и Бриджтауне и обещала устроить ему протекцию у пана Хольта. Мы вместе выбрались на берег.

    Через несколько дней Пат сообщила, что приехала жена Реджинальда. Вскоре мы увидели, как из маленькой лодки, пришвартовавшейся на пляже, выскочил сияющий Реджи. Его сопровождала очаровательная молоденькая девушка. Мы с Пат занялись любимым делом всего человечества — начали сплетничать. Вот, оказывается, почему Реджи ездил каждый день в аэропорт, возил фрукты и ужасно нервничал. У него такая молодая, красивая жена. И, гордясь своей дамской проницательностью, мы заулыбались при виде приближающейся пары.

    — Пат, Кристина, познакомьтесь с Тони, моим сыном. Он только что закончил школу, и я в награду взял его в этот рейс. Жена очень устала, познакомлю с ней позже.

    Какие только сюрпризы не преподносят нам ближние! От камбуза я по-прежнему отдыхала. На «Ипполите» готовить было трудно из-за постоянного волнения на стоянке. Ежедневно справлялась по телефону в аэропорту относительно посылки с новой плитой, называя номер рейса и почтового отправления. Через две недели получила положительный ответ. До аэропорта добиралась автобусом не менее часа. И снова начала хождение от здания к зданию. С пассажирского вокзала меня направили на грузовой, потом в административное здание, потом на склады. Складов было бесчисленное множество: каждая крупная международная линия имела собственный, а поменьше дружески делили один. Наконец я попала в нужный мне склад. И тут только начались главные трудности. Сначала пани сотрудница пыталась втолковать мне, что посылки нет. С трудом я убедила ее, что есть — два часа назад в клуб поступила такая информация. После огромного сопротивления она признала этот факт и направила меня к коллеге в соседнюю конторку. Коллега развел беспомощно руками.

    — Думаете легко найти малюсенькую посылку на нашем огромном складе?

    Я сказала, что посылка не очень маленькая, весит больше 10 кг.

    — У нас очень много посылок, все важные и срочные. Оформляем каждую по очереди.

    — Сколько длится оформление посылки?

    — Если это обычная посылка, то неделю, если транзитная, как в твоем случае, то мы перешлем ее на таможню. Там ее проверят и, если все будет в порядке, доставят прямо на яхту.

    — Сколько времени займут все эти операции?

    — Это зависит от объема работы в судоходном бюро. До шести недель.

    Перспектива блуждания плиты по знакомому мне учреждению, не говоря уже о сроках, была устрашающей. Если бы даже нести посылку из аэропорта пешком вокруг острова, а не сразу в Бриджтаун, то и тогда это заняло бы не больше недели. Я должна была что-то предпринять, чтобы ускорить барбадосские темпы.

    — Поищу сама посылку на складе.

    — Посторонним вход строго воспрещен.

    — В таком случае я не уйду отсюда до тех пор, пока вы не выдадите мне посылку. Не для того отправитель посылал ее авиапочтой, чтобы она месяц тащилась по вашему острову!

    Я добавила еще несколько мало лестных замечаний относительно местных порядков и стиля работы, особенно в судоходном бюро и аэропорту. Пан сотрудник слушал в полном изумлении, а поскольку я высказывалась довольно громко, меня слышали и другие сотрудники, не менее удивленные. Увидев, что аудитория расширилась, я прекратила выступление. Испугалась, что меня арестуют за оскорбление властей, а посылки я не увижу полгода. Но произошло непредвиденное.

    — Если она так нервничает, то, наверное, права. Поищем эту посылку.

    Ровно через пять минут вынесли огромную коробку. Однако пан сотрудник не разрешил до нее дотронуться.

    — Сперва ее проверит таможенник. А тебе нужно уплатить пошлину, как будто постоянному жителю, поскольку это идет не через транзит, иначе — получишь через судоходное бюро… Неважно, что у тебя иностранный паспорт и ты с иностранной яхты. Я не допущу никакого обмана!

    — Хорошо, я уплачу, только скорее. Мне нужно вернуться на яхту сегодня.

    Пан сотрудник покопался в посылке.

    — Это точно керосиновая плита? Может быть, газовая?

    — Точно керосиновая. Тут есть бачок для керосина.

    — Бачок может быть и для спирта.

    — В спецификации ведь все написано.

    — Писать можно многое. Пишут так, а потом оказывается иначе.

    Я предложила зажечь плиту у него на столе, если он принесет стакан керосина. Пан сотрудник занервничал: огонь на складе? Ведь всюду висят таблички: «Не курить!»

    Наконец я уплатила пошлину и забрала свое подозрительное сокровище. Оставалось только оформить таможенные и портовые документы «Мазурки». С кучей бумаг в руках я опять отправилась в путешествие по учреждениям. К счастью, в каждом из них находился некто, нужный для оформления соответствующего документа. Снова я клялась, что не вывезу с Барбадоса ничего, подкрепляя клятву гербовыми марками, за которыми пришлось сбегать на соседнюю почту. Я чувствовала себя капитаном по меньшей мере стотысячника, а не маленькой «Мазурки». Скорее сняться с якоря и взять курс на запад.

    Реджи с Тони пришли помочь. Я лазала по мачте, проверяя мой движитель перед походом. Они ныряли и соскребали обрастания с ватерлинии. Потом общими силами выдернули якорь; мы с Тони очистили его от грязи, а Реджи свернул 60 метров каната в огромную бухту. И оба нырнули в воду.

    — До встречи в Кристобале!

    Я прошла вдоль пляжа, потом слаломом между стоящими на якорях яхтами. Двигатель бездействовал, а грот только начал хватать нежные дуновения пассата. Но постепенно Бриджтаун исчез за кормой.

    В Карибском море, или неделя без сна

    Первый день плавания прошел хорошо. Дул свежий пассат, волнение было умеренным, вечером состоялся сеанс связи с Гдыней-Радио, который закончился телефонным звонком домой. Я смогла, наконец, поговорить с мужем. Слышимость оказалась лучше, чем в Бриджтауне. Мне стало казаться, что плавание до Кристобаля через Карибское море — «пустая формальность». Даже вечерняя буря и проливной дождь не испортили хорошего настроения. На Барбадосе я что-то слышала о приближающемся сезоне дождей, однако, если верить лоции, сюрпризы в виде ураганов наблюдаются в этих водах только с июня. Так что у меня в запасе еще две недели отличной майской погоды.

    На рассвете показался маяк Мулесик на Сент-Люсии. Посещение этого острова в мои планы не входило, хотя издали он выглядел более заманчиво, чем Барбадос. Однако тут чуть было не состоялась внеплановая стоянка: ночью на яхте стало твориться что-то неладное. Изредка слышимый до этого стук в районе руля превратился в непрерывную канонаду. Я подлезла под кокпит, внимательно прислушалась. Стук явно шел от головки баллера. У меня уже был когда-то печальный опыт с поломкой руля и испытать это вторично мне совсем не улыбалось. Просмотрела чертежи — теоретически стучать просто нечему! Закономерно, что все аварии случаются почему-то в принципе с очень надежными устройствами. Перепуганная до смерти, едва дождавшись рассвета, я подкрутила все гайки на румпеле — единственное, что можно было сделать. Стук как будто уменьшился. Стала размышлять, что еще можно предпринять — перспектива аварии руля не приводила меня в восторг.

    Можно попытаться подойти к Сент-Люсии. По описанию в лоции я справилась бы с заходом, хотя карты у меня не было. Только удастся ли отремонтировать руль на этом живописном острове? Судя по лоции, вряд ли. Если авария произошла в месте подвески руля, то яхту будет нужно поднимать на берег. Я медленно шла вдоль зеленых берегов, понимая, что на Сент-Люсии необходимых мне услуг не окажут. Решение помогли принять рыболовные лодки. На Барбадосе пан Хольт и другие яхтсмены остерегали меня: опасайся малых прибрежных судов! Они служат не только для рыбной ловли. В Карибском море немало яхт не доходит до порта назначения. Есть подозрение, что их захватывают торговцы наркотиками и пользуются ими как удобным средством передвижения для одноразовой переброски товара. Одиночный яхтсмен — «лакомый кусок» и очень легко может стать жертвой местных бандитов. Лучше избегай встреч с ними.

    Яхта снова легла на курс 300°. Стук руля превратился в настоящий кошмар. До самого Панамского канала я терзалась сама, терзала мужа, верфь. И, оказалось, напрасно. В Кристобале, где яхту сразу подняли на слип, я убедилась, что вся конструкция находится в идеальном состоянии. Что стучало, так и осталось тайной, но из-за этого стука, а точнее, из-за постоянной боязни аварии я излишне щадила «Мазурку» в Карибском море. Несла минимум парусов и не разгоняла ее так, как это можно и нужно было сделать, по крайней мере, на начальном этапе перехода. Мне казалось, что этим я продлеваю «жизнь» рулевому устройству, потеря которого была бы невосполнимой.

    Всю первую неделю дул пассат с востока — сильный, но не такой ровный, как в Атлантике. Здесь этот ветер стал просто сумасшедшим. Скорость его весьма энергично менялась от 10 до 25 узлов. А ночью 20 мая пассат достиг силы шторма, продолжавшегося несколько часов.

    Я уже миновала траверз маяка Пунта-де-Гальинас и приближалась к берегам Южной Америки. Близостью суши и объяснялась усиливающаяся «нервозность» ветра. Вообще, это было неприятное плавание. Постоянное сильное волнение — больше, чем можно было бы ожидать по силе ветра, — осложняло жизнь. Короткие, высокие и злые волны наваливались одновременно с двух или трех сторон. Подруливающему устройству стало трудно справляться с ними, хотя лучше и я не смогла бы это сделать.

    Как-то раз такой особенно зловредный «морской ансамбль» столкнувшихся волн собрался возле кормы с наветренной стороны, вытянулся в изящный стожок и пнул «Мазурку». Бедняга повалилась на бок. Мокрая пакость залила палубу, заполнила кокпит, заглянула в каюту и только после этого ретировалась через леера, попутно унося с собой спасательный плот. Я выскочила, окунувшись по уши в воду, наверх, схватила плот, перенесла его через кормовой релинг обратно и уложила в нишу на корме. До сих пор удивляюсь, что могла это сделать — поднятие тяжестей никогда не было моим увлечением, а плот весил 90 кг! Как я смогла поднять его на метровую высоту, повернуться с таким грузом на 180° и положить на место? Однако, если нужно, то, оказывается, все можно.

    До Кристобаля оставалось около 320 миль — «скачок лягушки» по океанским меркам. Я шла осторожно, тем не менее суточные пробеги были неплохими — до 90 миль. Уже с надеждой смотрела в будущее и даже вызубрила все возможные — дневные и ночные — навигационные знаки в районе входа в бухту Лимон. Во время сеанса связи с польским судном «Болеслав Храбрый», находящимся в Кристобале, поступила дополнительная информация: половину ширины входа в бухту занимает затонувшее судно. Оно хотя и обозначено соответствующими знаками, тем не менее представляет серьезное препятствие. Радист судна утешил меня, добавив, что для «Мазурки» места, пожалуй, хватит. Забота большого судна с судьбе «маленького коллеги» очень тронула меня. Подобные предупреждения поступили также с «Центауруса» и «Колумба». Я уже стала договариваться о встрече с польскими судами в Кристобале.

    Как раз в это время скорость яхты стала падать — установившийся северный ветер совсем ослаб. Но и море успокоилось, исчезла изнуряющая волна. «Мазурка» шла медленно. Температура днем достигала 40 °C. Еще несколько дней такого безмятежного плавания — и я в отличной форме достигну Кристобаля, где мне предстоит многое сделать перед выходом в Тихий океан.

    Но 25 мая мой «отпуск» кончился. К вечеру небо потемнело, хлынул дождь. Штормовые порывы ветра вынудили срочно сбросить грот. Гроза бушевала примерно час и сменилась полным штилем. На западе засверкали молнии, при виде которых меня едва не хватил инфаркт: казалось, что горит полмира и все небо полыхает огнем. На Барбадосе рассказывали, что летом здесь наблюдаются световые эффекты, но чтобы они выглядели подобным образом, я никак не ожидала. Я всегда панически боялась молний и бурь, но сейчас страх пришлось отложить на потом. Видимость ухудшилась настолько, что покинуть палубу было опасно. Впрочем, сидеть под палубой «Мазурки» тоже было бесполезно, а спрятаться вместе с яхтой мне было негде. В течение ночи ситуация повторялась несколько раз — налетали кратковременные штормы, сменявшиеся штилями. Я начала подозревать, что это один и тот же шторм обрушивается с моря на сушу, отражается от высокой горной цепи и снова возвращается в море, чтобы пугать меня. День принес солнце и слабый ветерок, который задувал с разных сторон.

    В полдень 29 мая я увидела высокий берег и два маяка. Определила, что это Фарралон-Сусио-Рок и Айл-Гранд — маяки в 20 милях от Кристобаля. Ночью, в полнейший штиль, я с радостью разглядывала зарево огней над Колоном и Кристобалем. Казалось, что цель плавания находится на расстоянии вытянутой руки. Близость к берегу не позволяла мне уйти с палубы и лечь на койку. С наступлением темноты очередным кошмаром (после стука руля) стали для меня суда, которые со всех сторон неслись на полном ходу в Кристобаль. У «Мазурки» не было никакой маневренности, поскольку слабый ветер не давал ей развить приемлемую скорость. Двигатель был неисправен, но на Барбадосе я спесиво решила, что мне хватит одного основного движителя — парусов. И вот теперь они печально висели, а течение деловито сносило нас назад в море. Утром оказалось, что я нахожусь от цели дальше, чем вчера.

    Так я и плавала следующие шесть дней. Днем мне удавалось немного продвигаться вперед, пробиваясь через мощную подводную реку. Ночью не было даже признаков ветра, зато действие течения заметно оживлялось. Вместе с ним плыли кусты, деревья и всякий мусор, вымываемый дождями из рек. Солнечные штили чередовались с тропическими ливнями, сводившими видимость к нулю. Поэтому днем еще как-то можно было обходить этот хлам, ночью же оставалось рассчитывать только на везение. Молнии, украшающие огнем все небо, перестали мне мешать. Я слишком устала, чтобы реагировать на них. Впрочем, теперь меня больше пугала другая вполне реальная опасность: все суда мира словно договорились встретиться в Кристобале. Я лавировала между ними и со злостью думала, почему именно ночью им понадобилось заходить в канал. Я освещала «Мазурку» всеми доступными средствами и «пугала» суда фонарем, направляя его луч на паруса и надстройки. Взять их на испуг не всегда удавалось. Бывало, что они или не замечали меня или не желали замечать. И тогда мне приходилось отчаянно маневрировать, чтобы не оказаться раздавленной.

    День кончался, и каждый раз я думала, что наступающая ночь будет последней, которую я смогу выдержать без сна, ибо сколько можно не спать? Но днем я снова ловила дохлый ветерок, пытаясь преодолеть течение. А очередная ночь опять заполнялась встречными судами, и только скверно работающий двигатель помогал избегать столкновений и не позволял терять слишком много из пройденных миль.

    Мне казалось, что я уже изучила «привычки» судов. Все говорило за то, что они избегают дневного света. Уверившись в своих выводах, в солнечный и безветренный полдень я улеглась на койку часок поспать. Но уже через четверть часа меня поднял на ноги шум ливня и какой-то ужасный грохот. Сквозь пелену воды я увидела надвигающуюся слева по носу серую громадину — встречным курсом шло большое судно. Несколько человек на борту что-то кричали, угрожающе размахивая руками. Крики были явно недружелюбными. Впрочем, и я не особенно дружелюбно думала о них. Вот так, ясным днем, в десяти милях от порта и трех от берега «Мазурка» могла превратиться в лепешку! Интересно, что экипаж этого судна понимал под обсервацией, ведь с таким же успехом они могли встретить и большой танкер. С этого момента из моего суточного расписания сон был решительно вычеркнут до самого Кристобаля.

    И в следующие четыре дня каждое утро я обнаруживала по левому борту Фарралон-Сусио-Рок, хотя все время старалась с помощью парусов и двигателя идти к Кристобалю. Течение явно не желало пускать меня в порт, а штиль активно ему помогал. Соседство судов ночью и, как оказалось, днем было опасным. Тогда я решила изменить тактику. Поставив все возможные паруса максимальной площади, ушла в открытое море. Мне хотелось по большой дуге выйти из течения и подойти ко входу в порт так, чтобы пересечь главный поток под прямым углом к курсу. Я сделала полукруг радиусом около 50 миль. Ветер с берега был по-прежнему слабым, зато течение перестало ощущаться. Двое суток я шла по кругу, центром которого был Кристобаль. И 3 июня в полночь оказалась у маяка Торро-Пойнт. Вход в порт был уже виден.

    И тогда появилось новое препятствие — разразился очередной тропический ливень. Вход, как и весь мир, исчез. Я крутилась, лавируя между судами, то и дело возникавшими, словно призраки. Несмотря на безмерную усталость, я понимала, что в этих условиях входить в гавань нельзя, хотя и знала наизусть всю обстановку и все огни. Абсолютно ничего не видно. К тому же вход в порт был наполовину сужен, а расходиться там с каким-либо судном у меня не было ни сил, ни желания. А рассчитывать на то, что с него заметят «Мазурку», не приходилось. Увидеть и мгновенно отреагировать должна была я. Как я ни опасалась, что течение снова отнесет яхту, пришлось пережидать.

    На рассвете на всех парусах и при максимальных оборотах двигателя я направилась на штурм порта. К сожалению, яхту отнесло на 10 миль, но я твердо решила войти в этот день в Кристобаль: боялась, что восьмые сутки без сна просто не выдержу.

    В 11 часов я нацелилась на концы огромных волноломов у входа в бухту Лимон. Паруса решила спустить только в заливе. По оси фарватера, действительно, стояли красные буи, а между ними и западным волноломом торчали мачты затонувшего судна. И конечно же, к выходу направлялось японское грузовое судно. Я на минуту заколебалась — не отвернуть ли, но оно застопорило, как положено, в ожидании. «Мазурка» входила в порт и ей уступали дорогу, хотя такая мелюзга уместилась бы вместе с ним в проходе. Я с восторгом помахала руками людям, находившимся на мостике, и вошла в бухту Лимон. Медленно и лениво, озираясь вокруг, направилась к стоянке для самых маленьких судов.

    Течение я все-таки перехитрила…

    Кристобаль

    Через несколько минут к «Мазурке» подошла моторка с темнокожим экипажем.

    — Плыви за нами, покажем тебе, где лучше всего стать на якорь.

    Меня растрогала такая забота портовых властей о прибывающих яхтах. На моторке быстро поняли, что возможностей для передвижения у меня не больше, чем у черепахи, и терпеливо дожидались, пока я дошлепаю до них. Лодка описала небольшой круг, и матрос ткнул пальцем на место, где бросить якорь. Я неспешно начала приводить яхту в порядок, но почти не успела ничего сделать, как явился очередной гость.

    — Привет, можно сделать замеры яхты? — и вскочил на палубу.

    Я неловко пыталась оправдать царящий на яхте беспорядок, но гость не удивился.

    — Я тоже яхтсмен, у меня моторка в клубе, где ты будешь стоять. Помогу тебе убрать яхту, а потом сделаю замеры.

    — У меня есть мерительное свидетельство, — сказала я, обрадовавшись, что у меня хоть что-то в порядке.

    — Неважно, тогда я сделаю только контрольные замеры и выдам свидетельство нашей компании. «Мазурка» будет внесена в наши постоянные списки, и тебе в следующий раз не придется замерять яхту. Свидетельство я принесу в клуб.

    Он помог убрать паруса, замерил яхту, воткнул в сумку мое свидетельство и уехал. Почти сразу же появилась следующая моторка.

    — Карантинная служба. На палубе нет больных?

    Я не чувствовала себя больной и, как ни странно, даже сонной. Представитель карантинной службы проверил документы яхты, дал подписать декларацию, спросил о свежих продуктах.

    — Растений нет, животных — тоже, ты свободна. Теперь быстро к таможенникам, а потом в клуб. Позаботься о месте — с этим всегда трудности. Через канал проходит много яхт, а в клубе всего восемь стоянок для гостей. Иногда приходится ждать несколько дней на якорном месте.

    Спешить мне не хотелось. И вообще ничего не хотелось, а меньше всего раскладывать и надувать плот. В кокпите приняла душ, подставив себя под очередной тропический ливень. Потом что-то укладывала, убирала, бродила бесцельно по яхте. Вечером решила надуть плот, чтобы с утра поехать сразу на берег. Немного погребла на нем для тренировки и посередине бухты Лимон вдруг услышала радостный вопль:

    — Пани Кристина! Я еду к вам на яхту!

    Вопили по-польски с портового буксира, через борт которого перегнулась маленькая блондинка. Так я попала под заботливые крылышки семьи Станешевских. Плот был отбуксирован к «Мазурке», на яхту влезла Эльжбета. Она знала о моем предполагаемом прибытии из американских газет. Ее муж Роберт, капитан портового буксира, увидел утром, что «Мазурка» входит в порт, и послал моторку, которая и отвела меня на стоянку.

    Эльжбета хотела немедленно забрать меня к себе домой. Но я была слишком вымотана, чтобы сразу начинать светскую жизнь. Договорились, что утром Роберт привезет мне свежий завтрак, а потом доставит на берег. Мы встретимся с Эльжбетой в таможне и вместе поедем в клуб.

    Рано утром пришел большой буксир и здоровенный парень с сияющей физиономией вручил мне пакет со снедью и сказал, что вернется за мной через час. Таможню я нашла без труда.

    Там записали «Мазурку» и обещали прислать таможенника прямо в клуб.

    На улице меня подхватил огромный верзила:

    — Я знаю, кто ты, отвезу тебя в клуб.

    Я сказала, что жду встречи с Эльжбетой.

    — Я сейчас позвоню пани Станешевской. Капитан Роберт тоже член клуба. Встретимся там.

    Видимо, городок настолько мал, что здесь все друг друга знают.

    В «Панама Канал яхт-клубе» секретарша зарегистрировала нас с «Мазуркой» и любезно сообщила, что я могу пришвартоваться сегодня же — после обеда освобождается место у причала № 3. Клуб уведомляет таможню и та дает согласие на швартовку. Предупредила, что длительная стоянка нежелательна: пять дней, в крайнем случае — десять, так как через канал проходит очень много яхт, а стоянка на якорном месте обременительна, хотя и бесплатная. Порекомендовала также сразу оформить, если мне нужно, заказ на слип — тут тоже большая очередь. Я оформила и сказала, что пришвартуюсь завтра утром. Потом вручила ей вымпел рейса для клуба, взамен получила клубный брейд-вымпел и инструкцию для прохождения через Панамский канал.

    Став полноправным членом клуба, я отправилась с Эльжбетой на почту послать телеграмму в Польшу. Только после этого мы поехали к ней домой.

    На следующий день я вырвала якорь и направилась в клуб. Двигатель работал нехотя — сперва не заводился, а потом не выходил на обороты, однако до причала № 3 кое-как дотянул. Стала на указанном месте, рядом с ресторанной верандой. Швартовы принял молодой блондин с пышными усами.

    — Меня зовут Ян. Я тоже яхтсмен-одиночка, пришел с острова Гуам. Мне показалось, что у тебя какие-то затруднения на якорном месте, хотел уже ехать тебе на помощь.

    Ян производил милое впечатление. И лицо его с льняными пышными усами показалось мне почти родным.

    — Ты американец?

    — Нет, норвежец, но к полякам испытываю симпатию. Вскоре я узнала причину его симпатии и почему его лицо показалось мне каким-то родным. Он был сыном норвежки и поляка, родился в концлагере. После войны много раз приезжал с матерью в Польшу, был в Гданьске и Щецине, хорошо знал Гдыню — родину отца. Искали его следы или хотя бы родственников, однако безрезультатно. В детстве знал немного польский, даже пытался говорить, но потом забыл. Любит, хотя и не понимает, слушать польскую речь, а среди поляков чувствует себя словно среди своих. Мать говорила, что он очень похож на отца.

    Ян заботился обо мне очень сердечно. А меня просил только, чтобы я пригласила его на какое-нибудь польское судно, сам он стеснялся. Наверно, все еще надеялся отыскать след отца.

    Подготовку к следующему этапу я начала с разгрузки ахтерпика. Еще на верфи туда положили запчасти и некоторые продукты, наглухо завинтили, а сверху прикрыли спасательным плотом. Решила проверить мой склад, так как мне казалось, что у «Мазурки» слишком тяжелая корма. Мои подозрения подтверждались поведением яхты на волне при плавании в фордевинд.

    С помощью Роберта я сбросила плот на причал, отвинтила крышку. В ахтерпике творилось что-то ужасное. В наполнившей его жидкости — насыщенном растворе стирального порошка и других моющих средств — перемешались жестяные консервные банки, шланги и стеклянные банки с джемом. Поверх всего плавали, словно шкварки, кусочки поролоновой губки, служившей уплотнительным материалом. Вода, ее набралось несколько ведер, попадала через неплотно закрытую крышку, доступ к которой надежно блокировал плот. Два дня я выгребала мое богатство из вонючей мешанины, раскладывая все на солнце, отчего палуба и причал стали похожи на свалку лома. Большая часть консервных банок была рыжего цвета, некоторые проржавели полностью — все это пришлось выбросить. Но банки с джемом, правда грязные и пахучие, остались целы. А я всегда считала, что стеклянная упаковка почти не годится для морских путешествий.

    Я осушила, насколько удалось, ахтерпик, снова привинтила крышку, тщательно уплотнив ее. До конца рейса туда больше не попало ни капли воды, правда, возила я там только воздух. Работать очень мешали дожди: шли ежедневно, а вечер обычно заканчивался ливнем. Дороги и улицы превращались в ручьи. Зато ночью было, как правило, ясно. Переживать бесконечные дожди прекрасно помогал клуб, который был тут же, у борта. Выход с яхт был только через огромную веранду. Она служила, прежде всего рестораном, где панамско-американское общество и гости с яхт могли есть с утра и до вечера. Тут требовался тот же минимум обязательной одежды, что и в клубе Бриджтауна. На яхте, стоявшей в метре от веранды, я могла разгуливать почти раздетой, но стоило только ступить на веранду, а тем более сесть за стол, как официантка холодно объявляла:

    — Пожалуйста, наденьте блузку! Или:

    — Обуйтесь!

    Постоянно отчитываемые яхтсмены послушно переодевались бесчисленное число раз в день, благо было тепло и никто не носил дубленок.

    Клуб был обширным, но по-спартански скромным, тем не менее превосходно радиофицирован и телефонизирован. Помимо веранды здесь размешались бар, кухня, маленькая административная комнатка, склады и санузлы. Двустороннюю связь со всей Панамой и Панамским каналом обеспечивал телефон-автомат, а с остальными странами — телефон в баре, работавший круглосуточно. Официантки и бармены добросовестно вызывали к телефону в любое время дня и ночи.

    На территории клуба располагались еще мастерские, слипы, душевые и прачечная. Душевые были очень скромными и довольно грязными, хотя их убирали ежедневно. Это явно опровергало мнение о любви яхтсменов к морскому порядку — вероятно, из-за того, что они ошалели от радости, получив неограниченную возможность смывать горячей водой трудовой пот после плавания. Зато прачечная со стиральными и сушильными автоматами меня поразила и поначалу испугала. К счастью, стиральные машины работали по несложной программе: три кнопки позволяли регулировать температуру воды для стирки и еще три — для полоскания. Запускались в действие с помощью монетки, и через 25 минут сигнальная лампочка извещала, что стирка окончена. Они не были разборчивы — стирали все очень тщательно и любым порошком. Думаю, что и песком выстирали бы, может, чуть хуже. Вещи, отжатые почти досуха, перекладывались в сушилку, которая, проглотив очередную монетку, выдавала их через 10 минут обратно. И мешок сухих, пахнущих свежестью вещей отправлялся на яхту.

    Но чаще я стирала у Эльжбеты — точно так же, только не фаршировала автоматы монетами. Дом Станешевских стал для меня почти родным. Каждый день, ближе к вечеру, Роберт или Эля увозили меня к себе обедать. После работы на яхте при влажной тропической жаре было приятно сидеть в прохладном помещении, болтать с хозяевами или играть с троицей их детей. Ночевать я не оставалась — считала, что «Мазурка» обидится на меня, если я стану использовать ее только в качестве ремонтной мастерской. Поэтому поздним вечером меня отвозили на яхту. Если Роберт работал в ночную смену, то Эля грузила в машину детишек, часто уже в пижамах, и мы ехали в клуб. Если дети спали, то она оставляла их одних, доверяя обеих дочек пятилетнему сыну, любимцу отца и тоже Роберту, который очень их опекал.

    Рано утром приезжал большой Роберт с кофе и будил меня на работу. Позже появлялась Эля проверить, как обстоят дела с завтраком. Если Роберт был днем свободен, то оставался поработать на яхте. Вместе с ним мы подняли «Мазурку» на слип, проверили руль. Роберт сменил дейдвудный сальник, уплотнил протекавшие клапаны гальюна. Общими силами мы вставили новый выпускной шланг в зарядный агрегат. Он также сделал подвес для новой плиты, реставрировал секстант, законсервировал мое оружие. На этот раз «продать» его на хранение в таможню не удалось.

    Таможенник, действительно, явился в клуб, но спустя несколько дней, Он не стал заполнять никаких бумажек, сел на причал и, размахивая ногами, мило беседовал о плавании. Я пригласила его на яхту.

    — Э-э-э, чего я там буду искать? Приду как-нибудь в гости, тогда и посмотрю. Ведь у тебя же нет ничего особенного.

    — Особенного нет, зато есть двустволка. Забери ее на хранение.

    — Зачем? Твоя двустволка, ты и храни ее.

    — Но это же оружие. А вдруг его украдут у меня?

    — Разве это оружие? Вот если бы у тебя была пушка, тогда другое дело. Впрочем, в нашем клубе у тебя ничего не украдут. А в город ты ее не потащишь… — он откровенно презирал мое смертоносное оружие.

    Поболтав немного, таможенник ушел. Интересно, какой он написал отчет о досмотре «Мазурки», которая уже давно прибыла в порт.

    Вообще, «Мазурку» окружала атмосфера всеобщей доброжелательности. Клуб предоставил мне почти пустой склад, где я с помощью Роберта, Яна и яхтсменов с соседних яхт проверила все паруса и остальное снаряжение. Здесь же можно было приступить к ремонтному безумию с двигателями. Сотрудники из агентства, обслуживающего польские суда, заполучили в аэропорту мои посылки и доставили на яхту — тоже не пустяк, так как и тут оформление груза могло длиться до шести недель. Шеф метеорологического бюро подарил мне великолепный атлас, содержащий все доступные морским силам США сведения об ураганах на всем земном шаре. Срок моего пребывания в клубе давно перешагнул уставные десять дней, а мне все его продлевали, с согласия таможни, несмотря на то, что на якорном месте ожидали другие яхты. Аргумент для меня был очень приятным:

    — Ты одна, а там есть экипажи. Наверняка им легче. Эльжбета почти отказалась от роли хозяйки собственного дома. Утром приезжала с детишками в клуб и спрашивала, что нужно делать. Вместе мы ездили за покупками, вместе много раз переупаковывали и убирали яхту. Иметь моторизованную приятельницу было очень удобно: в Колоне ясным днем можно было лишиться часов, сумочки или кошелька вместе с карманом. Эльжбета все время предупреждала:

    — Идешь в город, одевайся, как панамка. Никаких туристских штучек — шорт или голой спины. Турист — это мишень для вора. Не вздумай гулять вечером одна.

    Жертвами разбоя становились, как правило, яхтсмены, моряки иностранных судов. Воры были неуловимы, а панамская полиция — слепа и глуха. Так что за вечерней жизнью Колона и Кристобаля я наблюдала, сидя в машине либо Яна, либо Станешевских. Ян возил меня всюду, ездил смело и уверенно. В семье Станешевских днем машину вел Роберт, а вечером, как правило, Эля, причем осторожно и медленно, словно улитка. Я поинтересовалась, в чем причина.

    — У Яна панамские номера, а у нас — американские. Здесь часто занимаются особым видом спорта — нарочно попадают под машину, причем стараются под американскую. Водителя вынуждают компенсировать ущерб, чем «жертва» обеспечивает себе пенсию до конца жизни. Однако машин, где за рулем женщина, избегают: ей труднее предъявить обвинение в алкогольном опьянении, а это невыгодно.

    Оказывается, можно прилично зарабатывать на собственных костях!

    «Мазурку» посетили сотрудники польского торгпредства в Панаме, куда я получила приглашение. Мы поехали с Эльжбетой на машине. Из Кристобаля дорога в Панаму шла вдоль канала в основном через джунгли. Хотя дорога была отличной, но царили на ней, действительно, законы джунглей. Водители ездили здесь, кому как вздумается. Обгон совершался, как цирковой трюк, вопреки законам физики и здравому смыслу. Мне никогда не приходилось видеть столько мчащихся развалин самой разной «масти». Очевидно, влажная жара усиливала темперамент и без того огненных водителей. Эльжбета доехала вся мокрая, причем не только от тропической температуры. До торгпредства мы добрались на такси — Эля не рискнула совершить автовояж по Панаме.

    Нас встретили с восторгом, напоили, накормили и обласкали. Я воспользовалась случаем и попросила помочь решить ряд вопросов. Первый и самый главный касался ремонта вспомогательного двигателя. С секретарем торгпредства паном Грудзинским, взявшим на себя роль гида, мы направились в представительство фирмы «Вольво» в Панаме. Нас принял сам директор — не каждый день случаются клиенты из дипломатического мира. Директор-китаец внимательно выслушал моего опекуна, сияя радостной улыбкой. Не переставая сиять, он отказал нам:

    — Фирма гордится оказанной честью, фирма приносит тысячу извинений, но ремонт выполнить не может. Фирма ремонтирует только те двигатели, которые есть в продаже, а этого, к сожалению, нет.

    Я остолбенела. Больше нам некуда было обратиться. Местная верфь обещала многомесячные сроки, чудовищные счета и вообще не проявляла излишнего энтузиазма. Двигатель был европейский.

    — Но ведь это представительство фирмы «Вольво», и у нас двигатель той же фирмы, — настаивал мой спутник.

    Китаец улыбался, извинялся и повторял свое.

    — Куда же нам обратиться, если «Вольво» не желает ремонтировать свои изделия? Постараемся найти более солидную фирму.

    Пан Грудзинский отлично знал, что это пустая угроза. Но она подействовала.

    — Я спрошу шефа ремонтных мастерских, может быть он возьмется за эту работу.

    Шеф явился через минуту. Здоровенный детина, выслушав нас, что-то сказал директору, а потом пану Грудзинскому:

    — Скажи, что я этот двигатель сделаю. Я швед, а она полька. Швеция расположена очень близко от Польши.

    Я уже слышала нечто подобное от финнов в Лас-Пальмасе. С увеличением расстояния Европа, видимо, уплотнялась.

    Легко было сказать, да трудно сделать. Ремонтируемый объект находился в 80 км от ремонтной мастерской. Каждые два-три дня на яхту являлась группа механиков. Они демонтировали поочередно все части, отвозили из Кристобаля в Панаму, проверяли и привозили обратно. Двигатель уперся. Швед, его звали Енсен, рвал на себе волосы: за двадцать лет работы ему еще не встречалось такое упрямое животное, да еще с родной фирмы. Недели уплывали, а мы были на исходной позиции.

    Енсен говорил по-шведски и по-испански, я не знала ни того, ни другого языка. Снова на выручку поспешила неоценимая Эльжбета, она привела подругу. Франсис одинаково легко объяснялась на французском, английском и испанском. Французский был ее родным языком, английскому научилась у американского мужа, испанскому — у эквадорской свекрови. Будь у нее китайская тетушка, через год, я думаю, она уже щебетала бы по-китайски. Франсис переводила испанские пояснения Енсена на английский, а мои — с английского на испанский. Остальное помогал понять чертеж. Опять пригодилось мое техническое образование. Через три недели такой работы Енсен решил:

    — Пора прекратить ремонтные экскурсии — это только пустая трата времени. Нужно демонтировать весь двигатель и забрать его в Панаму.

    Я перепугалась до смерти. Яхта и так напоминала машинное отделение в разгар капитального ремонта: двигатель разобран на части, все заляпано маслом и смазками, к полу вообще можно было приклеиться, всюду инструменты, снятые Детали, которые я непрерывно перекладывала с места на место. В кокпите или на палубе ничего нельзя было держать, поскольку они ежедневно омывались проливными дождями, что для «здоровья» дизеля было не очень полезно. Полный демонтаж двигателя вызовет еще больший беспорядок. Мне понадобится уйма времени, чтобы привести яхту в нормальное состояние.

    Я не собиралась зимовать в Кристобале. Панамец Макс, помощник Енсена, очевидно, догадался о моем испуге.

    — Шеф, возьмем еще головку. Если и здесь ничего не найдем, то демонтируем двигатель.

    Макс попал в яблочко. Раскрошившаяся тарелка одного клапана полностью выключала из работы цилиндр. Поэтому бедняга-двигатель не достигал даже половины своей мощности. На следующий день Макс вернулся, но не один — с четырехлетним сыном.

    — Я хотел бы поработать до вечера, ты не будешь возражать?

    Я подумала, что речь идет о дополнительной плате.

    — Дело не в деньгах. Я могу остаться, но только с сыном, если ты согласишься, сегодня некому о нем позаботиться.

    Редко какого другого ребенка я так нежила и голубила, как сына Макса в тот день.

    Зарядный агрегат тоже был в отвратительном состоянии, но Енсен не горел желанием ремонтировать еще один двигатель, очевидно, полагая, что оборудование «Мазурки» отличается исключительной зловредностью. Впрочем, не было и запчастей, которые я ждала из Англии, а посылки в Панаму упорно задерживались.

    Помощь пришла, как всегда, неожиданно. В Кристобале пришвартовался на сутки польский траулер, шедший на лов в Тихий океан. «Денебола» открыла все двери и сердца. Боцман и баталер пытались уговорить меня принять всевозможные сокровища по принципу «что-нибудь когда-нибудь пригодится». Механики, закончив вахту на судне, приняли вахту на яхте, несмотря на поздний вечер. Демонтировали двигатель агрегата и все, что требовало ремонта или отладки. Эльжбета отвозила части на судно, где вторая смена молниеносно выполняла необходимые работы, и возвращалась на «Мазурку». Работали всю ночь — утром «Денебола» отчаливала. Капитан огорчался, что не может найти уважительной причины, чтобы задержать судно в Кристобале хотя бы на несколько часов. Было очевидно, что агрегат отремонтировать не успеют. «Денебола» ушла, дав торжественное обещание передать заботу обо мне очередному польскому судну, которое войдет в канал.

    Уже через 24 часа меня ждала в клубе записка: «Были на яхте, хотим немедленно приступить к работе. — Механики с «Краковской земли». Очередное польское судно принимало эстафету. К сожалению, стоянки судов были чрезвычайно короткими, только поэтому ремонт на «Мазурке» тянулся четыре недели. Польских моряков не пугало ни европейское оборудование, ни отсутствие запчастей и специальных инструментов, ни тип двигателя. Все было можно сделать. Они работали для «Мазурки», не считаясь ни со временем, ни с условиями труда, весьма далекими от норм техники безопасности. Очередные польские суда — «Либра» и «Цетус» — заканчивали работу, начатую товарищами.

    У экипажа «Мазурки» тоже было немало дел. Поднять яхту на слип и покрасить подводную часть мне помогли Роберт и матросы его буксира. Проверить и при необходимости заменить снасти я должна была сама, как и паруса, на которых основной заботой были кошмарные карабины. Они упирались еще в Атлантике, а в Карибском море бунтовали систематически. От парусов они не отвязывались, но устраивали что-то вроде «сидячей забастовки». Чтобы снять каждый карабин, раз заложенный на штаг, нужны были кусачки, а защелкнуть их можно было только с помощью молотка. При постановке очередность действий была обратной. Спустив парус, я каждый раз обильно смазывала карабины, так что смазка стекала на парусину, однако действовали они день ото дня хуже.

    Работы у меня было так много, что времени на туристские развлечения почти не оставалось. Вместе с тем через клуб проходили иногда весьма диковинные яхты. Несколько дней за кормой «Мазурки» стоял большой американский кеч из железобетона. Экипаж составляли мама, папа, дочь-семилетка и три кота. Эта семейка построила яхту в Калифорнии, продала ферму и двинулась в Европу, а конкретно на родину мамы, в Данию. Это было их первое, выношенное в мечтах плавание, и они чувствовали себя не совсем уверенно. Мою симпатию к ним несколько охлаждали котища. Вообще, за ними следила девочка, но когда она ложилась спать, коты совершали познавательные экскурсии. Особенно понравилась им «Мазурка». Пока они разгуливали по палубе, было еще полбеды, хуже, когда начинали прыгать через открытый люк на мою койку. Просыпаться от свалившегося на голову кота весом в несколько килограммов было не очень-то приятно. Супруги много расспрашивали нас с Яном об условиях плавания в Северной Атлантике и Европе, и мы искренне советовали им поспешить, чтобы не оказаться в этих водах поздней осенью.

    Появился Реджи с Тони. Я обрадовалась, словно встретила старых друзей — ведь мы были знакомы уже 1500 миль! Им не повезло: у берегов Колумбии они сели на мель.

    Чем больше прибывало американских яхт, тем больше росла моя популярность. Многие читали о «Мазурке» в американской прессе, но никто почему-то не интересовался моими планами на будущее, не изумлялся моему мужеству и необычности плавания («Мазуркой» восхищались независимо от этого). Зато расспрашивали о моем семейном положении — тактично, но вроде бы с некоторым осуждением. Все стало ясно, когда из польского посольства в Вашингтоне пришел толстый конверт с кучей вырезок из американских газет и журналов. В многочисленных статьях, посвященных нам с «Мазуркой», меня наградили не только дипломом капитана дальнего плавания, но и… двумя детьми. Сообщалось, что я командую траулером-рыбозаводом, однако о детях подробностей не было. Посольство запрашивало их возраст и имена.

    Меня это так озадачило, что я серьезно задумалась. Понятно, что капитан дальнего плавания имеет меньше шансов потонуть, чем какой-то рядовой инженер-судостроитель. Траулер-рыбозавод — тоже солидно, неважно, что на таком судне впервые в жизни я была в Кристобале — на «Денеболе» — и наверняка не занимала там капитанского кресла. Оставались таинственные дети. Здесь моя фантазия иссякла. Но зато судей было более, чем достаточно: меня называли и несчастной женщиной, насильно отправленной в плавание за победой, и преступной матерью, бросившей детей ради славы. Эти дети были ужасной антирекламой. Тем более, что предпринять оправдательную поездку в США я, разумеется, не могла. Кроме того, кто читает опровержения! Поэтому я с радостью согласилась на визит местной журналистки: известно, что свежие новости помнятся дольше. Дивчина только начинала карьеру и подготовила для меня бомбу из пятидесяти вопросов. Однако больше всего ее обрадовал факт, что она первой преподнесет читателям сенсацию относительно действительного состава моей семьи, а также мое публичное заявление о том, что на океаны никто не гнал меня силой. Появился шанс поправить мою «подмоченную» репутацию.

    Соседи за кормой «Мазурки» все время менялись. Пришвартовался еще один кеч — «Спеллбунд II». С раннего утра молодая женщина развесила на снастях и леерах что-то похожее на пеленки. Я глазела с удивлением. Она с улыбкой произнесла на чистом польском языке:

    — Добрый день, пани. Как пани поживает?

    Мое удивление возросло еще больше. Я забросала ее вопросами, но соседка меня не понимала. Оказалась англичанкой, знала несколько польских фраз. На вопрос о пеленках ответила:

    — Моему сыночку десять недель. Приходи взглянуть на него.

    Через минуту я любовалась толстеньким загорелым младенцем, спавшим в корзине под тентом на рубке. Мама с гордостью рассказывала:

    — Родился на Барбадосе — я едва успела. Плаваю с мужем, сыночком и двухлетней дочкой. Я очень счастлива.

    — А в чем ты купаешь малыша и стираешь?

    — Воды же в океане достаточно…

    — А ребенку морская вода не вредна?

    Проблема пресной воды мне всегда казалась самой важной.

    — Думаю, что нет: малыш растет отлично, как и его сестренка.

    На яхте был еще один ребенок — семилетний сын второй мамы Кэрол. Две молодые английские семьи купили пустой корпус, превратили его в прекрасную океанскую яхту и отправились на Фиджи. Там их уже ожидал муж Кэрол. Они плыли медленно, детям прибавилось по году, а на Барбадосе появился новый товарищ для игр. Яхтой управляли мужчина и одна из мам, вторая занималась детьми. Кроме того, Кэрол следила за здоровьем всего экипажа, так как была медсестрой. Но на это почти не тратила времени: дети вообще не болели. Потом я встретила их на Фиджи. Малыш уже стоял на ногах и выглядел великолепно. Интересно, а у нас десятинедельному бутузу дали бы права яхтсмена?

    В Кристобаль подтягивались последние в этом сезоне любители тихоокеанского плавания. Австралийский «Йеллоу Перил» закончил кругосветный рейс — четверо здоровенных парней заполнили весь клуб смехом и криками. Появился «Рэд Брумер» с экзотическим, красно-черным, флагом. Только по порту приписки на корме мы поняли, что яхта из Порт-Морсби и возвращалась в Новую Гвинею также после кругосветного плавания. Экипаж — недавно овдовевший владелец яхты с дочерью и сыном. Они возвращались через Красное и Средиземное моря: отец хотел показать детям колыбель цивилизации человечества, полагая также, что плавание будет для них хорошей жизненной школой.

    Наступило 4 июля — День независимости США, совпавший с 200-летним юбилеем. Хотя главное торжество должно было состояться в Нью-Йорке, местные американцы тоже лопались от гордости. Я пыталась внушить им, что некоторые европейские страны, в том числе Польша, отпраздновали уже тысячу и более лет, однако без такого шума. Американцы не отрицали этого, но, кажется, не очень и верили: история Европы, как и география, не относилась к их увлечениям. Некоторые джентльмены очень удивлялись, что Польша расположена не на Черном море.

    Праздновали тоже очень своеобразно. Весь праздник состоял… в еде. Все женщины приготовили что-нибудь дома и принесли в клуб. В празднике участвовали только члены клуба с семьями и гости с яхт — нас всех вежливо пригласили. Еду расставили на столах, клуб закупил бумажные тарелки и стаканчики. Украшения тоже были спартанские и экономные — лишь флаги на здании клуба и яхтах. По сигналу, без какой-либо вступительной речи, все набросились на еду, благо даром. В перерывах между едой была художественная часть: все собравшиеся независимо от возраста и положения играли в пятнашки и прятки. Все было очень пристойно, порой скучно. Вечером все общество отправилось на машинах за город посмотреть фейерверк. Сюда прибыл чуть ли не весь Кристобаль, включая младенцев.

    Вскоре в клуб пришла еще одна яхта — голландская «Сайонара». У экипажа, Яна и Донны, были точно такие же, как у меня, перипетии на подходе к Кристобалю: пять суток они воевали со встречным течением. Лишь на шестой день их взяла на буксир американская яхта, шедшая в порт. Они были очень опытными яхтсменами, однако и с ними течение сыграло злую шутку. Это несколько приободрило меня. Ян два года плавал один по Средиземному морю, Донна на яхте добралась до Греции из Австралии через Индийский океан и Красное море, Вместе они приплыли через Средиземное море и Атлантику до Кристобаля. Мы сообща решили избегать на пути в Австралию течений.

    Экипажи европейских яхт очень быстро знакомились и сдружались, очевидно, легче понимали друг друга. А, может, тысячелетия общих судеб связывали больше, чем сотни лет? Возможно также, что нас объединяло все большее расстояние от родных мест…

    «Мазурка» была готова к прохождению через Панамский канал. Инспектор компании проверил клюзы, утки, лебедки и швартовы. Похвалил, что швартовные устройства отвечают требованиям Правил на канале. Я приняла похвалу сдержанно. Швартовные устройства были спроектированы и выполнены в соответствии с Правилами канала: «Мазурка» знала, каким путем будет плыть.

    Роберт заправлял горючее и готовил большие кранцы из автомобильных шин, утверждая, что в шлюзах пригодятся. Я подыскивала экипаж. По правилам канала он определялся четко: лоцман, рулевой и по человеку у каждого швартова. Всего швартовов было четыре. Лоцмана обеспечивала компания, рулевым могла быть я, остальных требовалось найти. Профессиональные швартовщики мне не подходили — были дороги и работали на больших судах. Наиболее подходящими считались яхтсмены с других яхт. Но желающих хватало: некоторые хотели прокатиться, другие поучиться, прежде чем проходить канал на собственной яхте. Единственный расход для меня — обратные билеты для яхтсменов и кормежка экипажа. Ян сказал, чтобы я не огорчалась — в назначенный день экипаж будет на борту. Поэтому, когда секретарша клуба сообщила, что яхт-клуб в Бальбоа может принять «Мазурку», я была готова в путь.

    Материки разделены — мир един

    Так, во всяком случае, считают американцы, говоря о Панамском канале…

    Хмурым, мокрым и ранним утром я встретилась со своим экипажем на борту «Мазурки». Яхты всегда входят в канал в шесть утра, чтобы вечером пришвартоваться в Бальбоа: ночью «мелочи» тащиться запрещалось. Правда, не запрещался, но всячески не поощрялся такой экипаж, как у меня. В инструкции четко указывалось: «В связи с трудными условиями работы в шлюзах при швартовке экипаж не должны составлять женщины и дети». А у меня именно они и составляли: две француженки — Анни и Франсуаза, похожая на школьницу, австрийка Люси и ее четырнадцатилетний сын Петер. Появился лоцман, представился, я тоже представила ему экипаж. Он ничего не сказал, возможно, привык ничему не удивляться на судне.

    — Достигает ли яхта требуемой минимальной скорости в четыре узла? Исправен ли руль?

    Я ответила утвердительно — не напрасно же торчала пять недель в Кристобале!

    — Можем отчаливать.

    Экипаж образцово выполнил маневр отдачи швартовов. Эльжбета помахала рукой с причала. «Мазурка» возвращалась в бухту Лимон.

    Перед самым низким шлюзом Гатун — вынужденная остановка на ходу. Вперед — назад, вперед — назад. Лоцман получил по радио указание пропустить большой танкер. На яхте тишина. Вероятно, проклинает судьбу, которая послала ему такой странный объект для проводки. Петер зевает, остальные ежатся от холода. Пошел дождь. Лоцман надел прозрачный комбинезон, выглядит как кандидат в космонавты в панамских джунглях — на подходе к шлюзам они уже начинаются. Вперед — назад, вперед — назад…

    — Входим, — произносит лоцман.

    Он стоит в кокпите, я — у руля, газа и сцепления, Анни и Петер — возле носовых швартовов, Франсуаза и Люси — возле кормовых. Танкер, уже подтянутый локомотивчиками к выходным воротам, медленно вращает винтом перед носом «Мазурки». На Анни и Петера обрушивается фонтан воды.

    — Стоим, так держать!

    Так держать — значит вперед—назад, вперед—назад на газе и сцеплении. Закрываются ворота. На палубу летят четыре конца. Натренированный Петером экипаж — не зря он проходил через канал уже одиннадцать раз — молниеносно привязывает их к швартовам. Так же молниеносно концы возвращаются наверх и швартовы привязываются к кнехтам. Остальное зависит от нас, и мы выбираем канаты так быстро, как только можем.

    Вода поднимается в шлюзе со скоростью метр в секунду. Мы должны работать швартовами так, чтобы яхта все время оставалась на одном месте в сером хаосе воды. Заканчиваем выбирать. Открываются входные ворота. Танкер переходит в следующий шлюз, «Мазурка» — за ним, словно собачка, ведомая на швартовах. Вытравливаем канаты, чтобы хватило на высокие стены. Ворота закрываются, и вся операция повторяется. В третьем шлюзе Гатун лоцман проникся доверием к нетипичному экипажу, даже пытался помочь Люси выбирать канат лебедкой. После выхода из этого шлюза спросил, как работают газ и сцепление, и сам сел за руль. Я посчитала это сигналом принять на себя обязанности капитана, т. е. приготовить завтрак.

    Дождь разошелся вовсю, девушки пытались спрятаться под палубой. Но это было непросто: пол загромождали канистры с горючим, взятые специально для перехода через канал, и огромный ящик, набитый банками с соками и льдом. Только Петер торчал на палубе, словно видел канал впервые в жизни.

    Ледяных напитков никто не хотел. Я предложила горячий завтрак с польской водкой. Настроение экипажа сразу же поднялось. Несколько банок с сосисками, хлеб и масло исчезли мгновенно. Лоцман совершенно оттаял, Люси заблистала остроумием, француженки повеселели. Только Петер был грустный. Я понимала, что как ветерану канала ему полагаются некоторые привилегии и пообещала дать после завтрака в личное пользование килограммовую коробку шоколадных конфет.

    Дождь перестал, девушки вылезли наверх и улеглись на палубе. Лоцман теперь только изредка проверял по навигационным знакам время перехода, очевидно, полностью уверовав, что выйдет из этой аферы целым и вовремя. Петер обозревал окрестности, сидя на гике грота или на салинге. Время от времени он пытался вытащить меня на палубу восклицаниями:

    — Иди, посмотри, плывет крокодил! Или:

    — Какие пеликаны, ты должна непременно на них поглядеть!

    Но я продолжала нести вахту на камбузе, успокаивая все более растущий аппетит экипажа. Очевидно, Панамский канал мне придется посмотреть в другой раз…

    В 16.00 подошли к шлюзу Педро Мигель. Лоцман, проникшись полным уважением к экипажу и восторгом к «Мазурке», принял решение:

    — Пришвартуемся к тому большому буксиру. Теперь пусть они заботятся о швартовах.

    Он вызвал лоцмана буксира по радио. Через минуту яхта пришвартовалась к высокому борту, экипаж принялся за очередную рюмку. Таким же способом миновали шлюзы Мирафлорес. В сумерки «Мазурка» пристала к бую в «Бальбоа яхт-клубе». Панамский канал остался позади.

    Я сердечно распрощалась с экипажем и лоцманом. Тот заявил, что у него давно не было такой приятной работы. Потом все уехали на клубной моторке. На «Мазурке» стало тихо и грустно.

    Стоянка в Бальбоа была малоинтересной по многим причинам. Одной из главных были большие расходы, особенно дорого стоил подъем на слип. Как и в Кристобале, тут соблюдалось время пребывания на клубной стоянке, даже еще строже. Кто мог, быстро выходил в океан или сбегал в Кристобаль. Яхты, требовавшие подводного ремонта, переходили на остров Тобаго, где кое-что можно было сделать во время отливов.

    Яхты стояли на буях на больших расстояниях друг от друга, что затрудняло общение с другими экипажами. Между ними и сушей круглосуточно кружила моторка. Стоять на собственных якорях или использовать яхтенные средства передвижения не разрешалось: близость фарватера и сильные приливно-отливные течения представляли реальную опасность.

    Пополнив запасы воды и проверив еще раз такелаж и инструменты, я вышла в Тихий океан.

    Путь к экватору

    От буя в «Бальбоа яхт-клубе» я отчалила во время прилива и под легким северным ветром прошла фарватер. Чуть сонная погода и жара в 43 °C соблазнили поставить паруса максимальной площади. Мне хотелось как можно скорее покинуть воды Панамского залива: оживленное место у входа в канал не годилось для ленивого плавания. Подход к Кристобалю я еще помнила.

    Миновала остров Тобаго. Ветер оживился, и «Мазурка» заторопилась, сперва слегка, но после полудня стала достигать семи узлов, с избытком, удовлетворяя мое желание побыстрее уйти из залива. На заходе солнца я решила эту игру прекратить. Зарифила грот, потом сменила геную на кливер. При меньшей парусности подруливающее устройство работало лучше, а скорость и так достигала пяти узлов.

    Вечером Гдыня-Радио передала телеграмму от нашего Белого фрегата — «Дара поможа». Он желал счастливого плавания и здоровья. Мне было очень приятно, что самый большой парусник вспомнил о своем маленьком «братишке» в день выхода его в Тихий океан. Плавание здесь Начиналось как будто под счастливой звездой…

    На следующий день утром я покинула Панамский залив. Поскольку ветер стал ровным, опять подняла самые большие паруса. Решила следить за ветром и скоростью и даже подгонять яхту при необходимости двигателем, чтобы как можно скорее добраться до экватора. Топлива у меня было много, хотя в эффективность плавания только с помощью механического двигателя я не очень верила. В Кристобале мы не раз горячо спорили о том, как лучше плыть в этих водах. К сожалению, собравшаяся тогда там флотилия отправлялась в Тихий океан тоже впервые, поэтому все были одинаково умными. В общем, было известно, что ветры здесь либо переменные и слабые, либо их совсем нет, но зато есть Перуанское течение. Мне рассказывали, что некоторые яхты преодолевали путь от Галапагосов исключительно на двигателе, а другие тащились из-за его отсутствия неделями от Жемчужных островов до Америки. Парни с «Йеллоу Перил» говорили прямо:

    — Бери горючего, сколько сможешь. И не такие яхты, как твоя, ползли до Галапагосов месяц и больше. Иди на двигателе при любой возможности.

    — Я не собираюсь заходить на Галапагосы. Поплыву сразу на Маркизы.

    — Ну и будешь плыть вечность. От Галапагосов до Маркизов путь прямой и легкий, а вот до Галапагосов…

    Муж также все время советовал мне не щадить двигателя. Поэтому я взяла дополнительные запасы топлива, но решила, прежде всего, не щадить ветра и себя. На Маркизы мне необходимо прибыть самое позднее через два месяца — именно на такой срок имелось питьевой воды.

    Первые два дня прошли удачно. Северный ветер позволял плыть нужным курсом на юг. Скорость тоже была неплохой — все время более четырех узлов. Все было бы отлично, если бы я не сломала зуб, причем по собственной глупости. Добралась до охотничьих колбасок — подарок «Денеболы» — и стала их грызть словно дикарь, сидя на рубке. Опять нужно консультироваться с Гдыней-Радио, что делать с зубом.

    19 июля погода изменилась: ветер крутился, затихал на полчаса, ударял с новой силой и опять затихал. Море стало совершенно гладким, лишь изредка яхту встречала мертвая зыбь. Стало пасмурно, временами шел дождь, в стороне Панамы засверкали далекие молнии. Температура постепенно снижалась. Вероятно, я вошла в зону действия Перуанского течения. Твердо решила не упускать ни одного узла ветра. Влезла в штормовку, подняла максимальные паруса и поселилась в кокпите. Только так можно было плыть по собственной воле, а не течения. Постоянная вахта приносила ощутимые результаты: за сутки я спускалась к югу на один градус на курсах 190–200°. За это Гдыня-Радио «угостила» меня разговором с домом.

    21 июля подул пассат — очень слабый, не более трех баллов, но с юго-запада. Теоретически ветер был встречный, однако плыть непосредственно в сторону Галапагосов я не хотела, предпочитая спускаться прямо на юг до экватора — до него оставалось четыре градуса. За экватором пассат должен быть с юга, там меня ожидало также попутное течение. Так прошел еще один день испытания ветром.

    Перед носом на горизонте показался остров Мальпело. Четыре часа слабого ветра, четыре часа штиля — и так попеременно в течение полутора суток. В штиль проливной дождь заслонял свет, затем легонький ветерок и чистое небо. Остров приближался очень медленно. Согласно лоции, течение возле него сильное и переменное. Ночью запустила двигатель — не хотела дрейфовать с течением и лишиться возможности маневрирования. На рассвете Мальпело был уже ближе. Поскольку снова задул юго-западный ветер, я выключила двигатель и добавила кливер на основном штаге. «Мазурка» приобрела боевой вид. Остров лучше было бы обойти с подветренной стороны, но я не имела ни малейшего желания терять даже несколько миль из-за какого-то бугорка, выступающего из океана. Поэтому плыла круто к ветру на всех возможных парусах, сперва против течения. На траверзе острова оно пошло в полборта и явно пыталось оттолкнуть «Мазурку» к берегу. У самого острова крутился маленький рыболовный катер. Тогда я не предполагала, что это будет единственное судно, которое встретится мне в Тихом океане. К счастью, ветер снова сделал рывок, усилился без предупреждения на 20 узлов, и я проскочила Мальпело. Путь к экватору был свободен.

    Настали мои именины. Весь именинный день прошел не совсем обычно. Установились направление и сила пассата: он отклонялся явно к югу, был в меру ровным. Правда, ему было далеко до серьезного и уравновешенного атлантического, но зато он ни на минуту не сменялся дождливым штилем. Кульминация составила 2°, можно было ложиться на галс Тихого океана, т. е. левый, которого должно хватить до Фиджи. Однако это вынуждало меня теперь спать как во время гонок — на наветренном борту. Теоретически у меня было две койки, но койка по правому борту от самого Лас-Пальмаса служила филиалом главного склада, т. е. форпика. Переучет в Кристобале ничего не изменил. Поэтому я укладывалась в стоявшую дыбом постель и созерцала мотающиеся перед носом рулоны с бумагой. Вот что бывает, когда теория расходится с практикой. Но я считала, что ко всему можно привыкнуть.

    Именинный день закончился всегда ожидаемым с нетерпением разговором с домом. Гдыня-Радио передала поздравления. Именины, так именины! Ради праздника я спустила в полночь грот, яхта выпрямилась, и жизнь сразу стала легче. Подарок от «Мазурки» — 104 мили океана, впервые за шесть дней.

    Пассат с юга установился окончательно. Направление меня вполне устраивало, а норов не очень — уж слишком он был дерганым. Несколько минут свистел, потом на короткое время успокаивался, потом снова свистел. Вместе с ветром по небу летели клочья туч. Прозрачная и маленькая тучка — ветер крепчал, молочная и побольше — крепчал еще больше. Запасы этих шальных тучек казались неисчерпаемыми, словно где-то на юге распороли перину или разгромили склады с ватой. На круглые барашки Атлантики они не походили, и мы с «Мазуркой» презрительно называли их «ватниками». Эти «ватники» заставляли меня непрерывно тренироваться в рифлении грота, а подруливающее устройство — заниматься ужасной эквилибристикой. Тогда я решила отойти от классического стиля плавания. Убрала грот и добавила к генуе кливер на основном штаге. Вероятно, это выглядело странно — шлюп в бейдевинд, только с двумя большими стакселями. Однако скорость не пострадала, кончилось непрерывное рифление, и авторулевой явно перевел дух. Лишь течение пока не удалось обмануть.

    29 июля в 04.00 по местному времени на 85° 19,5' западной долготы «Мазурка» пересекла экватор — мы въехали в южное полушарие. Экипажу полагалось экваториальное крещение. Поскольку изображать Нептуна было некому, я, пользуясь неограниченной капитанской властью, решила сама выполнить обряд крещения. Желтого мишку нарекла Альбатросом, куклу с Канарских островов — Чайкой, себя — пилотом Пирксом. Мне очень нравился этот образ. В Атлантике я зачитывалась смешными и удивительными приключениями Пиркса и решила, что у нас есть что-то общее. Ко мне так же цеплялись всякие приключения и случаи и заставляли выступать героем, часто помимо воли. Пилот Пиркс — звучало очень по-морскому.

    Оставалась еще «Мазурка». Правда, я не слышала, чтобы обряд крещения совершался и над кораблями, впервые пересекающими экватор. Но «Мазурка» в этой церемонии не могла быть пропущена — была таким же важным действующим лицом во всем мероприятии, как и я. Она получила имя «Мазурка-Каурка», сокращенно «Каур». Я уже успела убедиться, что это крепкое копытце — моя маленькая, но очень надежная и отважная яхточка.

    За успехи новонареченных я выпила грейпфрутовый сок. Учитывая торжественность момента, пила не прямо из банки, как обычно, а из стакана. Потом в честь Нептуна бросила стакан в море — все равно был с трещиной.

    И все-таки торжество получилось грустным. В холодное раннее утро я была одна, только с «Кауркой». Кукла и мишка оставались всего-навсего куклой и мишкой… Но мы уже плыли по новому полушарию — вверх ногами.

    «Князик» и другие

    За экватором пассат начал проявлять явное желание перейти к восточному направлению. Отклонялся всего на 10–15°, но это давало возможность плыть в полветра. Я приближалась к Галапагосским островам. На всякий случай вытащила генеральную карту, чтобы обойти архипелаг на безопасном расстоянии. После полудня запеленговала остров Бальтра. Потом на Маркизах этому навигационному успеху завидовали все знакомые: радиомаяк острова работал только по требованию. Разумеется, никто из нас и не думал заказывать через Эквадор такую услугу. Очевидно, мне повезло — я поймала сигнал, предназначенный для другого судна.

    Поскольку Бальтра находился на истинном курсе 263°, мне следовало идти круче, чтобы обойти архипелаг с севера. Круче означало, что необходимо добавить к двум стакселям еще грот. Пассат по-прежнему безумствовал, скорость ветра скакала от 10 до 30 узлов. По безоблачному, казалось бы, небу неслись «ватники» — совершенно прозрачные и исключительно взбалмошные. Каждый заставлял «Мазурку» лечь на воду и одновременно сделать скачок вперед. Следовало набраться терпения, тем более, что работа «ватников» давала в итоге неплохие пробеги. На правом траверзе показалась Эспаньола, следовательно, Галапагосы я миновала. Правда, еще пару дней ветер нервничал, вода бурлила у бортов — действовало течение, но я уже спокойно взяла курс на Маркизы.

    Своим успехом я похвасталась сперва Гдыне-Радио, а потом «Князику», несколько дней назад подключившемуся к обслуживанию «Мазурки». Гдыня-Радио не могла охватить радиосвязью всю акваторию Тихого океана: моя станция была слишком слаба для таких огромных расстояний. Связь с родиной становилась все хуже, пока 7 июля не прекратилась вовсе. На помощь «Мазурке» были готовы прийти все польские суда, ведущие лов в Тихом океане: каждое охотно брало на себя роль посредника — дублера Гдыни-Радио. «Мазурка» родилась в рубашке — о лучших няньках нельзя было и мечтать. Ежедневно в условленное время я слышала вызов: «Мазурка», «Мазурка», — «Князик», «Князик»! Я настраивала передатчик и сообщала данные о погоде, курсе и последнем суточном пробеге. Мои сведения, вопросы и пожелания радист «Князика» записывал всегда с ангельским терпением и безошибочно, хотя рыболовное судно не парусник. Не позже следующего дня вся информация попадала адресату — моему мужу, который продолжал возглавлять центр дистанционного управления «Мазуркой». Тем же путем приходили ответы и сообщения для меня. Связь осуществлялась в самых различных условиях слышимости и шума, но радист никогда не выключал микрофон, прежде чем не убеждался, что я все поняла, иногда много раз повторяя одно и то же. Рыбаки прекрасно знают, что такое связь для моряка, и делали все, чтобы она действовала. Закончив деловую часть, «Князик» приступал к развлекательной программе под названием «Знать «Мазурке» не мешает, что свет собою представляет». В нее включалось все: погода на Балтике, спортивные новости (ведь в Монреале шла Олимпиада), политические и экономические события, иногда просто чтение газет. Я была очень благодарна этим людям. Своим трудом и симпатией к «Мазурке» они приближали ко мне родину и весь мир, и я не была одинока.

    Связь с «Князиком» продолжалась до Маркизов, потом эстафету принял «Центаурус». Рыбацкие няньки пестовали «Мазурку» так долго, как только это было возможно.

    2 августа пассат принял регулярное направление, т. е. юго-восточное. Кульминация показала 2° 34' южной широты и 92° 52' западной долготы. Снова появилась надежда на прекрасное быстрое плавание. Ветер еще немного буйствовал, скорость его прыгала, но я ежедневно продвигалась в сторону Маркизов на 120 и более миль. Чтобы помочь «Каурке», поставила пассатные стаксели — на этот раз получилось намного быстрее, чем в Атлантике, хотя мертвая зыбь была тут сильнее. Шедшая с юга постоянная волна соединялась с восточным течением, а на них накладывалась ветровая волна с юго-востока. Одним словом, весь юго-восток постоянно бурлил валами, но плавание было отличным.

    Я немного экспериментировала с парусами — не с научно-исследовательской, а скорее, с утилитарной целью: мне хотелось при наименьших затратах и кратчайшим путем достичь наибольшей скорости. На пять дней решила даже отказаться от пассатных стакселей — заменила их обычными. В полветра пассатные стаксели работали не очень эффективно, наветренный, собственно, больше дергал снасти, чем тянул вперед. Мне не хотелось портить парус и такелаж или галсировать против ветра в направлении Маркизов, а это было бы неизбежно, если бы яхта отклонилась слишком далеко на север. Я полагала что плыву сама, а не пассат несет «Мазурку».

    Несколько дней ветер еще посвистел, побуйствовал, а потом успокоился, стал ровным и можно было вернуться к пассатным стакселям. Впрочем, ежедневно он позволял проглатывать два градуса долготы, так что поводов для нареканий не было. Дожди мне не докучали, в среднем в неделю выпадал один дождичек-морось — его хватило бы запить лекарство. Хорошо, что я не рассчитывала на небесное снабжение и везла питьевую воду с собой, хотя и плыла в зоне экватора. Канистры с топливом и водой загромождали всю каюту, но зато я была на полном самообеспечении.

    Экваториальная зона слегка «подгрызала» «Мазурку». Каждые два-три дня я была вынуждена очищать вертушку лага от голубых слизистых нитей. Противными существами — темно-коричневыми цветами-улитками на тоненьких ножках — покрывалась также подводная лопасть авторулевого. Время от времени я поднимала ее и острым ножом громила эти растения-зверюшки.

    В тысяче милях западнее Галапагосов возле яхты неожиданно появились другие живые существа. Сначала я увидела на поверхности океана нечто, похожее на большой футбольный мяч, светло-коричневый в темную клетку. Подплыла ближе. «Нечто» оказалось огромной черепахой, медленно плывущей встречным курсом. На следующий день появилась еще одна. Они двигались куда-то на восток против течения и ветра. Наверняка у них не было такого навигационного обеспечения, как у меня, но было видно, что черепахи отлично знают цель своего путешествия.

    15 августа пассат решительно сменил направление на восточное, что опять сопровождалось его повышенной нервозностью и мимолетным дождичком. Я объяснила «Каурке», что теперь у нас будет приятное плавание на фордевинд и ее обязанность — не устраивать глупых шуток и держать курс. Правда, обижаться я не имела права: авторулевой держал установленный курс идеально, что подтверждалось наблюдениями. Особенно при фордевинде это простое устройство управляло яхтой намного лучше, чем смогла бы я. Впрочем, 24 часа у руля я и не выдержала бы.

    Итак, «Каурка» работала добросовестно, а вот со мной стало твориться что-то неладное. Очевидно, восточный ветер принес какие-то вирусы — у меня разболелась голова. Это недомогание я особенно не люблю. Я могла забыть о больной руке или ноге, но не о голове: ведь для этого нужна именно голова. После того, как я сообщила об этом «Князику», что вызвало на дружественном судне переполох, судовой врач из обширного списка лекарств яхтенной аптеки выбрал одно — сильный антибиотик. Оказывается, дело серьезнее, чем мне показалось.

    Через несколько часов голова перестала болеть. И тогда я почувствовала, что в самом деле больна. Вроде бы ничто меня не беспокоило, но я совсем обессилела. Ноги стали словно ватными. По яхте я передвигалась на четвереньках, а при выходе на палубу руками поднимала ногу и ставила на каждую ступеньку. У меня кружилась голова, я чувствовала себя после таблеток все хуже, однако отменить назначение врача не решилась.

    «Мазурка» очень старалась помочь мне, однако плавание требовало и моего участия. Ждать выздоровления не желали ни кульминация, ни ветер, ни аккумуляторные батареи. Чтобы не лишиться связи, нужно было запускать зарядный агрегат, т. е. перебрасывать, как всегда, парусные мешки. Нужно было проверять аккумуляторные батареи, т. е. извлекать из-под раковины и стула возле штурманского стола два тяжеленных ящика, а потом запихивать их обратно. Нужно было управлять яхтой — больше некому, если бы мне даже выдали больничный лист. Лишь после очередной врачебной консультации, получив новые назначения, я постепенно стала приходить в себя.

    Погода, к счастью, мне благоприятствовала. Ровный и умеренный восточный ветер быстро приближал «Мазурку» к цели. За сутки я одолевала по два градуса долготы. Если так пойдет дальше, то я достигну Маркизских островов не за 60 дней, как планировала, а гораздо раньше — к моему большому удовольствию и облегчению. Тогда мне казалось, что я способна хорошо выдерживать плавание только месячными этапами. Жизнь, как всегда, внесла свои коррективы: позже я вспоминала шестинедельное плавание по Тихому океану как короткую прогулку. Оказывается все зависит от тренировки, как в спорте.

    Тихий океан служил не только источником энергии для моего движителя, но и организовывал для меня культурно-массовые развлечения.

    В них участвовали, вероятно, все дельфины южной части океана. Как-то возле «Мазурки» появились отдельные особи, потом целые семьи, а вскоре весь океан — до самого горизонта — наполнился дельфинами. Они плыли тем же курсом, что и я — в направлении Маркизов. Крупные и средние мчались вперед, а молодежь начинала игры с «Мазуркой». Дельфиньи дети скакали у бортов и перед носом — парами, тройками, по одному. Те, что посмелее, кружили вокруг яхты или ныряли под нее. Разогнавшись с траверза, они стукались носом о корпус и выплывали довольные с другой стороны, чтобы через минуту повторить маневр. Время от времени появлялся дельфин побольше, вероятно чья-то мама, и загонял все юное общество в строй. Дельфинята делали несколько протестующих прыжков и уносились на запад. На смену им появлялись очередные шаловливые дети и начинали новые игры с яхтой. Случалось, что и большие дельфины задевали «Мазурку»: деликатно стучали носом в обшивку и ныряли под судно. Дельфинье общество плыло быстрее, чем моя яхта, и визиты возле бортов не тормозили темп моего продвижения.

    24 августа яхта «вошла» на карту Маркизов. Через несколько часов я узнаю, что стоит моя астронавигация. Маркизы не предоставляли штурманам ничего: ни огней, ни радиомаяка, никакой современной радиолокационной техники. Локатора, правда, у меня и не было. Своим высотным линиям положения я верила, но зловредное беспокойство нашептывало мне, что, бывало, острова терялись и у более крупных яхт, с полупрофессиональными экипажами. Конечно, если я не попаду сразу на остров, то можно обойти молчанием этот неважный факт: кто проверит, что в действительности было на яхте с экипажем-одиночкой, но против этого восставала моя совесть штурмана. Ведь не зря же мне ставили когда-то пятерки за счисление! В течение сорока дней, что я плыла в Тихом океане, все мои расчеты подтверждались. Поэтому перед носом яхты обязан появиться определенный остров архипелага, на который я целилась после Эспаньолы, а именно — Уа-Хука!

    На следующий день в шесть утра остров, действительно, появился — точно по курсу 270°. Я сравнила силуэт на горизонте с картинкой на карте (у меня была прелестная карта с картинками островов). Горка на краю океана точь-в-точь совпадала с видом Уа-Хука. Математике нужно верить! Я стала поспешно готовиться к заходу в порт, хотя до конечной цели путешествия — острова Нуку-Хива — было еще много часов плавания. Я знала, что засветло не успею добраться до залива Таиохаэ — для этого моя скорость была слишком мала, а выискивать в кромешной тьме вход в него у меня не было ни малейшего желания. Поэтому я заменила пассатные стаксели обычными — паутина пассатных парусов помешала бы маневрированию, а мне хотелось попасть в залив без дополнительных хлопот, памятуя о Кристобале. Днем я сделала больше, чем обычно, обсерваций, чтобы проверить действие течения и лишний раз убедиться, что передо мной действительно остров Уа-Хука.

    Под средним кливером я медленно приближалась к острову и в полночь миновала его. Взяла курс на остров Уа-Пу. По моим расчетам, я должна увидеть его рано утром и, оказавшись на траверзе острова Нуку-Хива, выйти в полветра прямо на вход в залив Таиохаэ.

    На рассвете из темноты вылез коричнево-бежевый остров-замок — Уа-Пу. Справа на траверзе виднелся контур гор с вершинами, отсеченными тучами, — Нуку-Хива. Я добавила еще один кливер, грот и круто пошла в сторону мыса Мартин. Утро было прохладное, а может, мне так показалось от волнения, и я надела прямо на купальник штормовку. При любых маневрах, а их в этот день предстояло достаточно, я всегда надевала штормовую одежду и обувь — защита собственной шкуры в прямом и переносном смысле была одним из основных законов на «Мазурке».

    Дул свежий ветер, и я подошла вскоре к берегу. Теперь осталось распознать вход в залив. По лоции навигационными знаками должны служить два маленьких островка и белый крест на восточном берегу, прямо у входа. Маленькие островки оказались высоченными холмами — мачта «Мазурки» едва достигала их подошв, а белый крест представлял собой серую полосу со следами белых горизонтальных вкраплений на коричневом откосе. В поисках указанных в лоции знаков я могла бы плавать вокруг острова Нуку-Хива всю жизнь. Очевидно, ее составителям не хватило фантазии или чувства меры. Берег осветило солнце, я перевела язык лоции на реальный и подошла к восточному холму. В глубине виднелся длинный залив — Таиохаэ-Бей.

    Ветер немного покрутился и успокоился. Было тихо, шумел только мой двигатель. На якорном месте стояло несколько яхт, в их числе желтый новозеландский шлюп, известный мне по Барбадосу, Кристобалю и Бальбоа. Я бросила якорь рядом с ним и выключила двигатель. Было 26 августа, полдень.

    Залив Таиохаэ

    Не спеша я вылезла из штормовки — для здешнего зноя эта одежда совсем не подходила. Внимательно оглядела окрестности: будет ли Таиохаэ добрым портом для «Мазурки»?

    — Ты одна? Откуда приплыла?

    К «Каурке» энергично греб джентльмен. Возраст — намного старше призывного, на носу очки, одежда непарадная. Вид тузика свидетельствовал об отсутствии чрезмерной заботы о нем владельца: уключин не было, джентльмен сидел верхом на носу и отталкивался от воды единственным веслом. Он радостно продолжал:

    — Я тоже яхтсмен-одиночка, приплыл сюда на этом, — он махнул рукой в сторону большого иола, — из Калифорнии. Ты наверняка очень устала и голодна, приглашаю тебя на свою яхту на кофе. Сейчас помогу убрать паруса.

    Джентльмен двинул носом тузика в борт «Мазурки», потом еще раз, схватился за леер, выгреб со дна какой-то шнурок, очевидно, швартов, привязал им тузик к стойке и влез на палубу.

    — Тони, капитан яхты «Виндворд Вумэн», — галантно представился он и вытянул из-под ремешка часов изящную голубую визитную карточку. — Я читал о тебе в газетах. Тебя зовут, кажется, Кристина. Увидев польский флаг и женщину, я сразу догадался, что это ты. Только в газетах писали, что плывет пожилая дама, а ты — молодая, симпатичная девушка, журналисты вечно напутают.

    Я сразу почувствовала огромную симпатию к незваному гостю. Жаль, что на мне был не роскошный туалет, а обтрепанные шорты и штопаная рубашонка. И я не благоухала свежестью салона красоты. Лишь спросила Тони, имеется ли здесь таковой.

    — На берегу есть душ, вода отличная. Там можно и постирать. После обеда покажу тебе почту и всю деревеньку. Полотенце и мыло можно взять у меня.

    Недостатка в этом я не испытывала — косметикой могла бы одарить несколько экипажей. Взяв необходимое, села в тузик. Тони продолжал:

    — Нужно отремонтировать уключины, но в последние дни стоит такая невыносимая жара, что я все откладываю. Впрочем, плаваю я для удовольствия.

    На яхте мне стало ясно, что в ремонте нуждаются не только уключины. Многое свидетельствовало о том, что жара затянулась.

    Тони накормил и напоил меня до отвала и повез в порт, т. е. на кусочек бетонного причала. Он также горячо убеждал меня, что яхтсмены-одиночки должны помогать друг другу. Очевидно, в Таиохаэ находился давно — отлично знал экипажи всех яхт и местные обычаи.

    Мы вылезли на пирс, заваленный мешками с копрой, и направились к бане. Бетонная будка была разделена на две кабинки. В каждой имелся душ, к удивлению, исправный. Перед будкой стояло бетонное корыто с краном — именно его Тони рекламировал в качестве прачечной.

    Вода была чудесная. Считалась холодной, но в такой холодной воде я купалась бы всю жизнь. И мягкая — мыло пенилось отлично. В кабинках, несмотря на их убогость и явную принадлежность всем, т. е. никому, было чисто.

    Затем мы отправились на почту — до нее было не дальше броска камнем. В крошечном домике хозяйничали две черноволосые и черноглазые панны и пан, явно начальник. Панны скучали возле окошек, пан стоял у стены, скрестив руки. Тони проходил военную службу в Европе, где нахватался немного французского, так что сходу принялся обхаживать панн, чтобы извлечь мою почту. Панны сначала не реагировали, но когда начальник сказал им несколько слов на полинезийском языке, вытащили мешок с письмами. Тони-экскурсовод продолжал действовать:

    — Сегодня регистрироваться к полицейскому не ходи — уже поздно. А завтра пятница, тоже ни к чему начинать служебные дела. Впрочем, у меня нет уверенности, что он работает в пятницу, но в субботу и воскресенье — точно не работает. Пойдешь в понедельник. Сейчас я покажу тебе пекарню, магазин, а потом пойдем в ресторан, съедим по большому бифштексу. Там и прочитаешь письма.

    В пекарню можно было войти в любое время, здесь всегда был свежий хлеб, похожий на булку, которым торговал сам пекарь или кто-либо из его многочисленных детей. Такие же порядки были в магазине. Товары в нем меня не изумили, зато цены — напротив. Тут можно было купить кое-какие консервы, консервный ключ, грабли и кока-колу, — о диво! холодную, как лед. Владелец магазина был одним из немногих жителей Таиохаэ, свободно говорившим по-английски. Яхтсмены очень дорожили знакомством с ним — он торговал горючим, товаром здесь дефицитным. Кроме того, представлял филиал частного банка и обменивал валюту, причем по весьма учтивому курсу.

    Тони представил меня, я получила признание и для меня зажглись зеленые огни во всей деревне.

    Ресторан располагался на большой веранде. Я отметила, что на столах постелены чистые скатерти — заведение, очевидно, первоклассное. Мы уселись, кроме нас, желающих поесть не было. Долгое время нас никто не беспокоил. Наконец появилась сонная панна.

    — Пожалуйста, два бифштекса! — распорядился Тони.

    — Нет.

    — В таком случае что-либо другое.

    — Ничего нет.

    — Как это, ничего нет? Ведь это ресторан!

    — Раз я говорю нет, значит, нет, — панна начала терять терпение.

    — В таком случае, пожалуйста, кофе.

    — Кофе нет.

    — А чай?

    — Чая тоже нет, — панна была явно обижена.

    У Тони было совершенно глупое выражение лица. Я почувствовала себя в своей тарелке. Мой экскурсовод размышлял вслух:

    — Как это — ничего нет? Не понимаю — ресторан и нет еды.

    — Может не подвезли, — утешала я Тони, ты же сам говорил, что все продукты привозят сюда на судне раз в неделю.

    Но Тони не сдавался.

    — В таком случае, что можно заказать?

    — Вино. Розовое.

    Вино действительно было. Розовое и теплое. О, экзотическая Полинезия!

    Весь следующий день я работала. Соскребла моллюсков с ватерлинии, проверила такелаж, который выглядел очень прилично, перелила горючее из запасных канистр в баки и начала возить на плоту питьевую воду. Тони не советовал приближаться на яхте к набережной — для бортов это было небезопасно. Впрочем, здесь все экипажи пополняли запасы воды не за один раз. В глубоком заливе путешествия на плоту в микроскопический порт не угрожали мне опрокидываниями. Зато при малой воде я была вынуждена залезать на набережную по отвесной стенке. Я так наловчилась это делать, что ни разу ни мне, ни сверткам не пришлось приводниться.

    Вечером Тони пригласил меня посмотреть на ночной Таиохаэ. Главная, и единственная, улица шла вдоль берега залива. По ней разгуливали празднично одетые пары, у всех за ушами — цветы. Тони встретил знакомых — местных охотников, которые, как утверждал, спасли ему жизнь, когда он высадился без капли воды на берегу Нуку-Хива. Теперь Тони пригласил их на ужин и мы все направились в негостеприимный ресторан. Веранда была ярко освещена, играла музыка, один из столов был накрыт на четыре персоны. Появилась знакомая нам панна. Тони предусмотрительно заказал что-нибудь поесть. Ответ был неизменным:

    — Ничего нет.

    — Но рядом стол накрыт на четверых. Есть тарелки и приборы. Значит кто-то придет и будет что-то есть!

    — Четверо американцев раньше заказали ужин. Стол накрыт для них, — панна не оставляла нам никаких надежд даже на остатки.

    К разговору подключился один из наших гостей. Тихо и вежливо он произнес несколько слов по-полинезийски. Панна улыбнулась, кивнула хорошенькой головкой и исчезла.

    Через минуту на стол въехало огромное блюдо с рыбой по-полинезийски и грудой свежего хлеба. Все обрадовались, особенно мы с Тони. Наконец-то свежая еда, с которой так трудно в Таиохаэ. Даже яйца представляли деликатес — последние пять штук Тони купил неделю назад. Мы уплетали местное лакомство, но оказалось, что это была лишь закуска. Затем панна внесла тарелки с огромными бифштексами и два блюда — с картофелем фри и зеленым салатом. Тони был на седьмом небе, наслаждаясь своей мечтой. Я глотала еду молча.

    За десертом — блинчики со сметаной, кофе и коньяк — мы принялись обсуждать, у кого увели из-под носа ужин. Если судить по нашему первому опыту, мы уничтожили полугодовой запас местного предприятия общественного питания. При выходе из ресторана мы встретили таинственных «американцев» — экипаж прибывшей утром новогвинейской яхты «Рэд Брумер». Их тоже накормили досыта.

    Охотники проводили нас в местный дом культуры. Он представлял собой крышу на столбиках и кусочек дощатого пола. Под неосвещенной крышей играл инструментальный ансамбль на чем-то очень странном. Совершенно иной мир музыки, совершенно иные инструменты. У парней не было никакой аппаратуры, они, вероятно, даже не слышали о микрофонах и усилителях. Вряд ли учились музыке. Играли скорее для себя, но играли прекрасно. Музыка была слышна во всей деревеньке и даже на яхтах. Но она не нарушала тишины Таиохаэ-Бей — была его неотъемлемой частью.

    Приятель Тони с другой американской яхты помог мне сменить реостат зарядного агрегата. Оставалось оформить входные документы.

    Полицейский не сделал мне замечания, что я явилась на пятый день после прибытия. Очевидно, тихая, солнечно-сонная атмосфера Таиохаэ расслабляла даже строгие правила. Он поставил печать в паспорте, вписал для порядка дату прибытия, удивился, что я собираюсь быть здесь всего шесть дней, а не шесть месяцев, и сразу оформил выход.

    Тем временем сюда прибыла еще одна знакомая мне яхта — «Сайонара» с Яном и Донной. Я встретила их букетом, о котором лишь могут мечтать все возвращающиеся из длительного морского плавания, — головкой свежего салата. Букет был принят с восторгом. На пути от Панамы до Маркизов у них произошло серьезное происшествие — взорвался баллон с газом. У Яна еще были видны следы ожогов. Я сообщила им все, что знала о жизни в Таиохаэ.

    Утром к набережной пришвартовалось кормой утлое суденышко — местная карета для передвижения по воде. Мне показалось, что оно не рассыпается на части только благодаря краске. Жилой каютой и багажным отделением служило пространство под тентом на палубе, прекрасно проветриваемое. Суденышко простояло весь день, а вечером состоялось бесплатное представление под названием «Отъезд». На набережной собралась вся деревня, женщины поспешно плели венки. Наконец появился главный герой — пожилой джентльмен, вроде бы учитель, который собрался в путешествие до самого Таити. Если учесть состояние водяной кареты, то это был, по-моему, мужественный акт. Героя расцеловали сначала все собравшиеся, затем только дамы, причем каждая вместе с поцелуем вешала ему на шею венок. Вскоре он стал похож на ходячую вазу с цветами, из которой выглядывала лишь макушка. Когда суденышко тронулось с места, джентльмен стал снимать с себя венки и бросать их за корму, что по полинезийским обычаям должно было обеспечить ему счастливое возвращение. Я решила это запомнить.

    Мне осталось сделать окончательные покупки — главным образом витамины. Помидоры, лук и салат выращивала здесь одна фирма. Цены этих «экзотических» овощей были просто неприлично высокими, и я купила их немного. Затем я отправилась на поиски грейпфрутов. Обследовала безрезультатно всю местность, пока какие-то детишки, с которыми я прекрасно договорилась на пальцах, не привели меня в сад под горушкой. Чтобы упростить сделку, я решила купить у хозяина сада целое дерево, точнее все плоды на нем. Расплатившись, я оказалась владелицей десяти огромных шаров, которые с трудом приволокла на яхту. Сразу же послала в сад Яна и Донну. Они вернулись грустные: там росло одно грейпфрутовое дерево, все плоды которого купила именно я.

    Через неделю я покидала Гаиохаэ-Бей. Ян помог мне втянуть на палубу плот. Я стала вытаскивать якорь. На палубе постепенно росла гора скрученного грязного каната, а якорь все не показывался. Зато я стала приближаться к цветастой яхточке, которая бросила якорь в заливе ночью и сейчас наверняка не была жилой. Кажется мой якорь лежит под днищем нового соседа. Это означало, что мне нужно вытравить обратно канат «Мазурки», выбрать канат цветастой яхточки, потом свой и только тогда вырвать якорь. Плот я уже спрятала, следовательно, еще предстояли заплывы на дистанцию между обеими яхтами. Пока я размышляла, как мне избежать всего этого, неожиданно явилась помощь. Австралийские парни с «Йеллоу Перил» уже несколько часов стояли в заливе. Подплыли на тузике, убрали цветастую яхточку с пути «Мазурки», и я вырвала якорь. Сказала им сразу: «Спасибо, здравствуйте и до свидания» и направилась к выходу из залива.

    Коварство зеленого лука

    Снова начиналось отличное плавание в пассате. К пути на Таити я подготовилась основательно. Архипелаг Туамоту решила обойти с севера: на острова я заходить не собиралась, а плыть между ними было опасно и к тому же невыгодно — трасса сокращалась минимально. Обход же удлинял отрезок прекрасного плавания в бейдевинд. В сторону Таити хотела повернуть после атолла Матахива. Выбранная трасса предназначалась для крупных судов, но все яхты плыли именно так.

    Вечером простилась с Уа-Пу, который, кажется, был виден отовсюду. Передо мной лежал пустой океан. Дул ровный юго-восточный ветер, не погода — мечта. Но уже на следующий день я попала в очередное бедствие. Виной тому был один из главных грехов человечества — обжорство. В Таиохаэ я купила свеженький, прелестно пахнущий зеленый лук. Холодильника на яхте не было, и он пролежал в камбузе три дня. За это время тропическая жара превратила симпатичную травку в высококачественную отраву, которую я, пожалев выбросить, съела за ужином. И отравилась. Лечение назначила себе самое простое, не как медик, а как инженер — вообще перестала что-либо есть, пила только чай в неограниченном количестве. Решила, что на такой диете до Таити выдержу, а там или поправлюсь или пойду к врачу. Я поправилась, но зеленый лук еще долго не могла видеть.

    На четвертый день плавания меня поймал в эфире «Князик». Обоюдная радость была неописуемой. К сожалению, он покидал место лова, и теперь моим окошком в мир становился «Центаурус». Во время ежедневных сеансов связи с ним я старалась передать все необходимые заказы для выполнения в основном уже в Сиднее: между Польшей и Фиджи не было договоренности об обмене посылками.

    6 сентября я подошла к Туамоту. Пассат ослаб и сделался нервным — явно сказывалась близость архипелага. Весь день над атоллами появлялись отдельные белые тучки-барашки. Словно каждый атолл был большой кастрюлей, в которой кипела вода. К вечеру кастрюли прекращали работу и их испарившееся содержимое летело вместе с ветром к «Мазурке». Каждый барашек по пути вырастал в большого барана, вызывал шквал, а иногда проливался легким дождичком. Днем я ставила, без особой охоты, самую большую геную, а ночью меняла ее на топовый кливер. Потом вообще отказалась от грота и шла только под двумя стакселями. Ночи были полны бдения — не хотелось приближаться к атоллу в темноте, а единственный действующий радиомаяк на Рангироа работал по принципу «слышу, когда вижу». Поэтому я непрерывно проверяла положение и следила за курсом.

    На седьмой день на рассвете должен был показаться мой поворотный буй — атолл Матахива. Я вылезла в кокпит распрямить кости и увидала по курсу цепочку зеленых стожков. Довольно быстро они превратились в маленькие пальмочки, которые вскоре уже стояли на подставках из желтого песка. Через час на траверзе вырос атолл. Я полюбовалась домиками с красными крышами, мелькавшими среди пальм, зеркальной голубой водой в лагуне — этаким мирком морских гномиков. Пожалела, что прохожу мимо еще одного места, где хотелось бы задержаться. Но мне нужно было благоразумно плыть к цели.

    Обошла Матахиву и направилась в сторону Таити. До Папеэте осталось 120 миль. Вечером включила радиокомпас. Теперь в любую минуту можно было проверить, не спихивает ли течение «Мазурку» с нужного курса.

    Архипелаг Туамоту прекрасно защищал от волн. Мне еще никогда не приходилось плыть по такому гладкому океану. Даже ветер вежливо повернул на северо-восток, и я снова шла в бакштаг.

    Утром 10 сентября я увидела по курсу Таити — жемчужину Полинезии, рай моряков, мечту Европы и полмира. Маркизы, эти вырастающие из океана горы, были прекрасны, но Таити был неописуемо красив. Из воды вылезала целая горная цепь, каждая вершина которой имела свою форму и свой цвет. Я начала готовиться к торжественному въезду. Этот вопрос давно меня беспокоил. По описанию в лоции, Папеэте — большой и цивилизованный порт, оборудованный плавучими маяками и створами. Остров окружал кольцом коралловый риф, в котором имелись небольшие разъемы — входы в гавани. Вход в Папеэте имел в ширину 50 м — для «Мазурки» широкая дорога, но на ней время от времени появлялись течения. Они-то и сгоняли сон с моих глаз. Уж очень мне не нравились с некоторых пор течения, особенно встречные.

    Тем временем ветер почти иссяк, я включила двигатель. В порт я хотела войти с солнцем в спину, т. е. после полудня.

    Плавание вдоль рифов было для меня совершенно новым. Только вблизи я поняла, какая это пакость. С правого борта — океан до самого экватора, с левого — всего в нескольких метрах гребешок белой пены. За гребешком вода не темно-голубая, а бежевая, и там кто-то бродит по щиколотку в воде. Счастье, что ветер, хоть слабый, но был, и солнце светило в спину, а не в глаза.

    Разглядывая рифы, я проходила мимо очередных лазов, ведущих в заливы, т. е. гавани. Потом прошла вдоль какого-то волнолома на рифе, все время внимательно следя, где может быть Папеэте. Самый большой порт Полинезии я представляла себе не меньше Гдыни. Миновала два буя — черный и красный — и только тогда сообразила, что так должен обозначаться фарватер. Посмотрела с недоверием влево: небоскребов в глубине не было, только маленькие домики, утопающие в зелени. Однако створные знаки были в порядке, буи тоже. Я круто развернулась и вошла в фарватер. Пустила на полную мощность двигатель, так как ни на минуту не забывала о встречном течении, а ветер к тому времени уже полностью закончил свою работу. Прошла фарватер, потом между рифами Соатои в гавань. Вдоль всего берега стояли бесчисленные яхты. Вероятно, половина яхтенного мира назначила свидание на Таити.

    Ковш, полный воды

    Я долго искала место. Весь берег был забит яхтами. По бульвару перекатывались толпы людей. Наконец нашла свободную дырку, бросила якорь, а потом неловко и долго втискивалась в нее кормой. Соседи справа и слева помогали, как могли. Очевидно, настроение праздника и всеобщих каникул настраивало всех на добродушный лад. Симпатичный долговязый рыжик, спросив разрешения, влез на палубу и принялся усердно убирать мои тяжеленные швартовы. Я с удовольствием позволила помочь себе: только сейчас почувствовала, что очень устала. Как-никак, а половина Тихого океана была уже за кормой. По этому случаю я приняла на себя обязательство, может быть, не очень достойное, но удобное: неделю ничего не делать. Мне было еще не ясно, во что это выльется, но одно я знала точно: мне нужно спокойно выспаться. Правда, близость главной улицы, портовой прогулочной трассы, покоя не обещала, но я надеялась, что сумею отключиться. Я лениво наводила порядок в каюте, когда услышала радостный мужской голос:

    — «Мазурка», вы в самом деле из Гданьска?

    «Мазурка» было сказано почти без акцента. Мы были в самом деле из Гданьска, но кто, черт побери, знает о нем на Таити? Вылезла наверх. На причале стоял молодой человек и откровенно радовался.

    — Да, мы из Гданьска, но нас всего — раз.

    — Очень рад, я был в Гдыне на яхте «Америка» во время операции «Парус—1974». Это было великолепно. Там я познакомился со множеством прекрасных людей, очень милых и гостеприимных. Приглашаю тебя на ужин.

    Излишняя восторженность моего нового знакомого казалась подозрительной. За кого, интересно, он принимает одинокую даму из Гданьска? На всякий случай я решила ретироваться, хотя живот после многодневного поста взывал к обратным действиям.

    — Благодарю за приглашение, очень мило с твоей стороны, но я прежде всего хочу навести порядок на яхте.

    — Я охотно помогу, если можно, — настаивал поклонник поляков или полек.

    — Мне не на чем добраться до берега, мой плот спрятан. Достать его и надуть — длительная процедура.

    — Неважно, я подгоню тузик.

    Новый знакомый был упрям, что еще больше укрепило мои подозрения.

    — Я не могу идти в город такая грязная. Последний раз мылась в горячей воде в Бальбоа, — на этот раз я не врала.

    — Тогда приглашаю сначала принять горячую ванну на моей яхте, а потом пойдем в какой-нибудь ресторанчик, здесь великолепная французская кухня.

    Перед горячей ванной я не устояла и согласилась подождать полчаса, пока он вернется с тузиком. Работы на яхте было немного, я приготовила мыло, полотенце, белье. Молодой человек явился точно, но без тузика.

    — Меня зовут Джон. К сожалению, плот на моей яхте сейчас занят. Выйдем через соседнюю яхту.

    Он осмотрел «Мазурку», сделал нам обеим комплименты: яхте за красоту, мне за то, что успела навести порядок. По-обезьяньи мы перебрались через соседа с левого борта и я ступила наконец на райскую землю. Джон подвел меня к корме большого кеча. По пути я размышляла, что это за яхта с горячей ванной, но тут просто остолбенела. Могучий синий корпус, высокие мачты, порт приписки — Панама, на корме — панамский флаг. Джон был или американским миллионером, или торговал наркотиками. В любом случае на зарплату такую яхту не приобретешь. Он свистнул, и к нам подъехал большой моторный плот. Мне показалось, что через минуту я попаду в большой свет. Правда, у трапа стоял не негр в ливрее, а всего лишь высокий босоногий парнище, но я решила, что это для отвода глаз.

    — По «Золяне» мы ходим босиком, — Джон вернул меня на землю, — жалко пачкать ковры.

    Я послушно сбросила с ног шлепанцы, подумав про себя, что миллионеры всегда экономят на копейках. Потом неизвестно, что может сделать с непослушным гостем банда этого главаря. Мы вошли в огромный салон. Ноги по щиколотки утопали в белом пушистом ковре, стены были обиты тиковым деревом, возле стен — пианино, бар с богатым выбором напитков, телевизор, магнитофоны, чудовищных размеров диван. Я была убеждена, что попала в логово, где законами и не пахнет. Джон усадил меня на диван и стал рассказывать.

    Он англичанин, профессиональный капитан, обожает паруса и поэтому плавает только на яхтах. Так попал и на «Америку». На «Золяну» его нанял богатый владелец, канадец. Экипаж — несколько молодых парней и одна девушка — за соответствующую плату совершают плавание вокруг света. Владелец сошел с яхты в Папеэте, а они одни поплывут через Тихий океан в Европу.

    Потом я осмотрела штурманскую рубку — такой не постеснялся бы современный линейный корабль, помещения для пассажиров, в том числе классную комнату для детей, если таковые окажутся на яхте. Джон показывал «Золяну» с гордостью, чувствовалось, что капитану судно нравится. В спальне владельца стояло огромное двуспальное ложе. Мы немного посмеялись над тем, каково на нем спится во время пассатной мертвой зыби. К спальне примыкала ванная комната — мечта: темно-голубая ванна, такой же умывальник, голландский кафель на потолке. Джон принес кипу полотенец и пожелал мне счастливо смыть грязь. Кем бы ни был владелец «Золяны», лучшей ванны мне никто не мог предоставить.

    Потом мы отправились перекусить. Я наслаждалась свежей едой и слушала рассказы Джона о его плаваниях. Похвасталась, что тоже участвовала в операции «Парус—1974» на маленьком «Мествине». Джон вернулся к впечатлениям о Гдыне, и в этих спортивных воспоминаниях прошел весь вечер, пока я не стала клевать носом.

    С утра я упивалась красотами Папеэте. Прекрасная природа, великолепное солнце и атмосфера всеобщего отдыха располагали к веселью и доброжелательности. Сам город, в общем, был довольно неприглядным, с неинтересной архитектурой. К тому же после полудня голубая вода в гавани превратилась в грязный вонючий суп — очевидно сработала городская канализация. Утомляла также пестрая толпа туристов и вереница мчавшихся с шумом автомобилей. Поэтому я с удовольствием приняла приглашение на ужин к супругам Витонь. Их сопровождала другая пара — Стась Плачек и его молоденькая жена Леонка, выглядевшая гимназисткой.

    Витони жили высоко в горах, где царила тишина. Гостем моих хозяев был еще один поляк — местный священник, оказавшийся кладезем знаний об острове и его жителях. От него я узнала, что Папеэте означает «ковш воды» и что коренные жители очень добродушны, но чрезвычайно злятся, когда коверкают их родной язык (он знал таитянский). Обещал познакомить меня с хорошим и недорогим зубным врачом — услуга такого рода здесь стоила безумно дорого.

    Со следующего дня моим энергичным экскурсоводом и заботливым опекуном стала Леонка. Дом Плачеков был также расположен высоко в горах. На пороге меня встретила очаровательная хозяйка и … шестеро ребятишек. Леонка, одетая в полинезийский наряд, с цветком за ухом словно сошла с рекламной открытки. В самом деле, она была коренной полинезийкой, но экзотичным был только ее внешний вид. Очень образованная, деликатная, прекрасно владевшая французским, она вела дом по-европейски и воспитывала своих детей, как в образцовом пансионе. Знала Европу, была даже в Польше, в семье мужа. Отлично водила машину.

    Каждое утро Леонка появлялась на яхте с завтраком, а вечером забирала меня к себе на ужин. Специально для меня готовила национальные кушанья. Вечером мы выезжали в свет: она считала, что я должна отдыхать, т. е. все здесь увидеть и попробовать. Мы смотрели таитянские танцы, слушали таитянскую музыку, объехали весь остров, останавливаясь во всех местах, достойных внимания. Леонка очень сожалела, что я буду на Таити недолго. Краткому сроку моего пребывания на острове очень удивились и в портовой конторе, куда я явилась на досмотр: все яхты обычно простаивали тут месяцами. Портовые и таможенные власти я подкупила безошибочным произношением таитянских названий и слов — урок священника. Сам начальник яхтенной гавани стал возить на велосипеде лично мне почту, остальные яхтсмены топали за письмами в контору.

    Яхтсменов было великое множество, несмотря на то, что стоянка и обслуживание обходились дорого. Слева от меня стояла, очевидно, уже несколько лет, великолепная яхта «Мейлис», которая принадлежала французам, жившим в Папеэте. Яхтой занимались два парня из Австралии — зарабатывали на обратную дорогу. Она отчаянно протекала, но была так хороша, что владелец всеми силами и средствами пытался сохранить ей жизнь.

    В Папеэте находились преимущественно американские яхты, что было естественно: от западного побережья США до Таити сравнительно близко, причем в обе стороны на части пути дует попутный ветер. Благодаря активности американской прессы многие экипажи знали обо мне и «Мазурке», и я, помимо праздников, устраиваемых Леонкой, часто участвовала в торжественных ужинах на яхтах.

    «Мазурку» каждое утро посещала семилетняя «дама» с соседней яхты. Она забегала ко мне по пути в школу, говорила «здравствуйте» и оставляла очередной презент — размякшую в маленькой лапке конфету или цветную бумажку. Потом с товарищем с другой яхты мчалась в школу. Их родители считали, что здесь они освоят французский язык лучше, чем в американской школе.

    Постепенно прибывали мои знакомые по Тихому океану: довольный, как всегда, экипаж «Йеллоу Перил», Тони, «Сайонара». Ян познакомил меня с пожилым паном в очках, австралийским яхтсменом-одиночкой, который только что закончил кругосветное плавание. Собирался посетить еще Новую Зеландию, а затем вернуться домой. Со знанием дела он осмотрел «Мазурку», поскольку сам проектировал и строил свой «Рондо». Так восхищался «Кауркой», что я стала опасаться, как бы у нее не закружилась голова от всеобщего восторга. Спросил, есть ли у меня трудности. Наконец-то у меня их не было, но я вовремя вспомнила, что немного текут горелки плиты. На самом же деле одна не работала совсем, а из второй керосин бежал струйкой, но не могла же я жаловаться на такую совершенную яхту, надеялась до Австралии продержаться. Спокойный, малоразговорчивый пан зажег плиту, все понял и превратился в энергичного шефа ремонтной бригады. Яну поручил демонтировать плиту и отнести в кокпит, мне — приготовить инструменты и побольше старых газет. Сам исчез и через минуту вернулся с поношенной сумкой. Достал две запасные горелки, поставил их, что-то подкрутил, проверил — они горели отлично. Пан упаковал сумку и сказал:

    — Это замечательные плиты, только через каждую пару тысяч миль у них перегорают горелки и они начинают течь. Нужно ставить новые. За пять лет плавания я сменил десять штук. Этих тебе хватит до Австралии, я, наверно, прочитаю в газетах, как ты туда доплывешь.

    В Папеэте на маленьком шлюпе «Нова» прибыл еще один австралийский одиночка также после кругосветного рейса — Дэвид. Наши пути уже пересекались в Кристобале, следующую встречу назначили в Сиднее.

    Наступило время покинуть солнечный Папеэте. На этот раз я почти не делала покупок — отпугивали непомерно высокие цены. Только овощи и фрукты можно было приобрести без скрежета зубов. Впрочем, основных продуктов у меня было достаточно. Более крупные покупки я откладывала до Фиджи — бывалые люди утверждали, что в Суве все дешево.

    Магазины предлагали все, что душа пожелает. Но, кроме цен, удивляло обслуживание. Китайские продавцы, особенно продавщицы, были крайне нелюбезны. Кто-то пытался объяснить это особой ситуацией, в которой находилось на Таити китайское меньшинство: господствующее в финансовом отношении, оно будто бы было ущемлено политически. Но мне, как клиентке, хотелось, чтобы за собственные деньги меня прилично и вежливо обслуживали.

    Попрощаться со мной прибыла семья Плачеков в полном составе. Леонка подарила мне цветы тиаре. Отдав швартовы и вырвав якорь, я бросила цветы в воду за кормой. Может быть, таитянский Тики пустит меня еще раз на острова Полинезии?

    Потерянный день

    По прогнозам лоцманской карты на октябрь в районе Тихого океана между островами Общества и Фиджи ожидались умеренные ветры, с небольшим процентом сильных и переменных. Переменные ветры схватили меня сразу же после выхода из Папеэте. Но я надеялась, что погодные условия изменятся, когда миную узкий пролив между Муреа и Таити.

    Действительно, через 12 часов дунуло прямо в нос и сразу со скоростью 40 узлов. Небо заволокли тучи, видимость ухудшилась из-за проливного дождя. Я быстро спустила грот, потом решила заменить большой кливер меньшим. Но это оказалось почти невыполнимой задачей — перестали повиноваться карабины. Я вытаскивала парус за парусом, но на каждом из них хотя бы несколько карабинов не раскрывалось, причем все были целые, крепко пришиты и тщательно смазаны. Это меня не очень бы огорчало, если бы не подветренное соседство: справа по борту был Муреа, за ним — Хуахине и Раиатеа, а еще дальше по курсу — каменная точка в океане — Маиао. Я не могла лечь в дрейф, чтобы проверять бесконечно, какие из сотен пришитых карабинов еще исправны. Молниеносно, как и ветер, появились высокие волны, которые перекатывались через палубу выше лееров. Яхта металась, меня кидало по палубе с подветренной стороны на наветренную, я таскала мешки с парусами, пока наконец не напала на стаксель, все карабины которого раскрылись с помощью пассатижей и клещей.

    Остаток ночи я провела, наблюдая за яхтой и курсом. Кругом было черно и меня беспокоило, как и на сколько затянувшаяся война с карабинами и дрейф изменили положение «Мазурки». Утром ситуация прояснилась. Справа на траверзе примерно в трех милях должен был находиться Маиао, что и подтвердила высотная линия положения по Солнцу. Ветер успокоился, повернулся к прогнозируемому пассатному направлению. Можно было ставить мой самый любимый парус — максимальную легкую геную, которую я называла из упрямства «малышкой». Парус был очень большим, но очень легким и вылавливал даже слабые дуновения ветерка. При силе ветра в два узла «Каурка» уже бежала с почти той же скоростью. Я добавила еще кливер на основном штаге и достигала вполне приличных успехов. Океан разгладился, было очень тепло.

    Вероятно, для того чтобы я не скучала в таких комфортабельных условиях, перестали работать оба моих двигателя. Первым вышел из строя вспомогательный. При очередном запуске стал заполнять каюту выпускными газами, а льялы водой. Я выключила его и приступила к тщательному осмотру. В первую очередь заподозрила выпускной шланг. Однако он не был виноват, хотя на нем и имелись трещины, но не такие большие и не в таком месте, чтобы пропускать одновременно воду и выпускные газы. Внимательно исследовав льялы и все вокруг, я нашла виновника: им оказалась сливная пробка в смесителе выпускных газов, которая вывинтилась и исчезла под масляным картером, а может быть в другом месте. Поймать беглянку не удалось. Теперь, чтобы пользоваться двигателем, не затопляя яхту, следовало чем-то заткнуть непредвиденное отверстие. Запасной пробки не было, не подошли также имевшиеся у меня болты. Лишь палец якорной скобы оказался в самый раз по диаметру. Но резьба не подходила, и я просто вбила его в отверстие и на всякий случай привязала к мачте — чтобы не исчез бесповоротно в льялах, если пожелает выпасть. Второй такой скобы у меня тоже не было.

    Похвасталась своими техническими достижениями «Валеню», который принял вахту от «Центауруса» и стал очередным посредником между мной и Гдыней-Радио. Позднее я приобрела в Сиднее три запасные пробки для смесителя, но они так и не пригодились.

    Затем в один прекрасный день не завелся двигатель зарядного агрегата, до этого постоянно капризничавший. Внимательно изучила в инструкции все аварийные ситуации. Вроде все было в порядке: топливный бак открыт, воздух из смесителя удален, все электросоединения на месте, аккумуляторные батареи в хорошем состоянии. Я капитулировала, на этот раз без особых угрызений совести. Решила подождать до Сиднея и пользоваться два месяца запасным источником для зарядки аккумуляторных батарей — генератором переменного тока. В принципе решение было неправильным: одно устройство всегда скорее портится, кроме того, в море никаких дел не следует оставлять на потом. Другое дело, что с агрегатом я самостоятельно все равно не справилась бы — в Сиднее его ремонтировали на заводе три месяца. Как ни огорчительно, решила также проводить сеансы связи с «Валенем» через день. Занятая ремонтными работами, я не заметила, что мы с «Кауркой» уже проплыли тысячу миль. Но до дома было еще далеко…

    От Таити я все время старалась идти по 18 параллели. 2 октября миновала 160° западной долготы, и пассат кончился. Ветер крутился нерешительно — подул с севера, потом с запада. Снова я делала десятки поворотов за день, ловя слабые дуновения, но продвигалась вперед в черепашьем темпе. Все-таки верно многие яхтсмены считают, что в пассате лучше всего плыть зимой. Слабые ветры уступили место бурям. Они шли одна за другой, громыхали громами и сверкали молниями, хотя до панамских бурь им было далеко. Я стала подумывать, не плыть ли мне вместо Сувы сразу в Сидней — всякого добра на яхте в достатке, разница в расстоянии небольшая. Весна наступала в юго-западной части Тихого океана с календарной точностью и обещала более раннюю перемену погоды, а следовательно, и появление ураганов раньше срока. Это явление природы мне лично не было известно, оставалось довольствоваться только теоретическими сведениями. Но прежде чем принять окончательное решение, я должна была достичь острова Ниуэ. Он лежал на пути и мог быть для меня поворотным буем.

    Вскоре появилось множество птиц. Были некрупные и слабые, значит, близко суша. К счастью, вернулся хороший восточный пассат. Отличной была и видимость. Вероятно, острова Самоа устроили перерыв в своей работе. Эти острова славятся дурной репутацией у яхтсменов: их считают «продюсерами» плохой погоды и циклонов в этом районе Тихого океана. Не знаю, насколько это верно, но я на собственной шкуре испытала погодные аномалии — северо-западные бури и маленькие циклончики сумели прогнать даже солидный пассат. После полудня птиц стало еще больше, но горизонт был пуст. На восточной стороне Ниуэ не было никаких навигационных знаков, и я стала опасаться, как бы мне не наскочить ночью на остров, тем более, что он был плоским и низким.

    Вечером на горизонте показался по курсу дымок. Вскоре под ним появилось основание, которое медленно увеличивалось и удлинялось. Заходящее солнце осветило весь силуэт — это был ожидаемый остров. Я видела его до наступления темноты, потом сменила курс по направлению к южной оконечности архипелага Тонга. Опыт подсказывал, что лучше обходить его с севера — вблизи экватора пассат держался дольше и был более благоприятным, но на южной стороне архипелага было больше знаков. Там торчала высокая вершина Эуа, а в столице имелся авиационный радиомаяк. Хотя радиус действия его был небольшим, но возможность получить дополнительную линию положения все-таки существовала. Впрочем, собственной астронавигации я доверяла больше.

    Отклонение к югу тотчас же испортило ветер. Он опять завертелся вокруг розы ветров, стал штормистым и злым. Горизонт обступили со всех сторон вытянутые синие тучки, из которых сильно дуло и хлестало дождиком. Посередине металась «Мазурка» на разных курсах — плыла то в фордевинд, то в бейдевинд, то правым галсом, то левым. Я заменила «малышку» Генуей, меньшей по размерам, но ужасно тяжелой. Правда, в штиль она грустно провисала, пытаясь сорвать на волне такелаж, однако шальные шквалы, приносимые синими тучками, выдерживала спокойно. «Мазурка» крутилась под ней, но тоже держалась.

    Плавание было мало устойчивым. С очередной синей тучкой налетал шквал, яхта делала скачок вперед и затем с полчаса скользила в фотогеничном наклоне. Тучка улетала своей дорогой, унося шквал, ветер слабел, оставляя немного тряски и кручения. Генуя провисала, дергала фал и такелаж. Но вот на горизонте появлялась очередная туча, ветер оживал и начинал кокетливо поворачиваться в ее сторону. Потом цеплялся за тучку и общими силами они обрушивали на нас еще один шквал, часто с дождем. Так я дотащилась до Тонга. И с явным удовольствием нацелилась в сторону моря Коро и островов Фиджи — очень хотелось, хотя бы недолго, поплавать еще в пассате.

    И тут со мной случилось происшествие, от которого кровь стынет в жилах, — как раз для заголовка сенсационной статьи в бульварной прессе. Нет, на меня не напали пираты на быстроходных лодках, вождь которых с акульим зубом в носу, но чертовски привлекательный, хотел уволочь меня в свой гарем, чтобы сделать первой женой. Не разразился и ураган силой в тысячу узлов, от смертельного дыхания которого спасло «Мазурку» чрезвычайное мужество ее капитана. Даже не набросилось морское чудо-юдо, чтобы сожрать меня живьем и без приправы. Ведь я была пилотом Пирксом, а это происшествие было не столько эффектным, сколько… не особенно приличным, во всяком случае касалось не совсем этичной материи. В спокойный солнечный день при ровном ветерке с кормы неожиданно испортился клапан, подводящий воду к… гальюну. Я занималась обычной еженедельной уборкой своей квартиры. Клапан, как всегда, открылся без хлопот, я старательно вымыла все сооружение, откачала воду, после чего клапан так и остался в открытом положении. Он находился ниже ватерлинии и вода начала беспрепятственно поступать в унитаз. Я поняла, что или буду до конца жизни откачивать воду или утоплю яхту, причем не самым эффектным способом.

    Я качала и напряженно соображала, что делать, чтобы не утонуть. Едва переставала качать, вода переливалась на пол и ничто не могло остановить этот потоп. Понимая, что заткнуть унитаз целиком невозможно, я попыталась уменьшить отверстие. Сняла шланг, подводящий воду, она стала поступать быстрее, но отверстие уже можно было заткнуть на время подвернувшейся под руку пробкой от бутылки. Я напрягла мысль: пробка могла в любую минуту выскочить, но если взять шланг подлиннее на полметра, то можно поднять его и, подвесив, воспользоваться законом сообщающихся сосудов. У меня в запасе имелось все — можно было целиком заменить данное сооружение, но именно шланга нужной длины не оказалось. Поэтому следовало заменить пробку. Я приспособила деревянную свайку, вбив ее в отверстие как можно глубже, и наложила жгут. Это все, что я могла сделать посередине океана.

    Деревяшка стала быстро намокать. Я не знала, сколько она выдержит, но пока было спокойно. У меня появилась идея зацементировать клапан наглухо хирургическим гипсом, но врач «Валеня» вмиг рассеял мои надежды относительно прочности этого материала. Вплоть до Сувы унитаз и его окружение были предметом моей сердечной заботы днем и ночью. Я всегда считала, что утонуть в гавани намного приятнее, чем в открытом океане.

    Ветер снова повернул — с востока на северо-восток. Однако на этот раз я не стала подгонять «Мазурку». С ненадежной свайкой в качестве пробки в незапланированном отверстии ниже ватерлинии мне не хотелось плыть слишком быстро. К счастью, море было спокойно.

    20 октября в полдень я достигла 179° 39' западной долготы. До восточного полушария оставалось меньше 20 миль. Ветер стих почти полностью, и я поставила «малышку». До полуночи спешила, но не слишком, чтобы потерять один день в жизни. Не существующая на земном шаре черточка — международная линия перемены даты — проглотила 21 октября. Но зато я была уже ближе к дому, в восточном полушарии. Оно приняло меня без энтузиазма. Вплоть до появления острова Матуку на траверзе дули с запада переменные ветры, причем кое-как. Матуку миновала утром. Остров выглядел заманчиво. В маленьком заливчике, окруженном высокими горами, стоял на якоре большой парусник. За кормой осталось еще одно красивое место. Иногда мне казалось, что я путешествую по белу свету как на туристском автобусе, только медленнее и с меньшими удобствами.

    Обошла с севера остров Кандаву и вечером увидала зарево над местом, где должен находиться Вити-Леву. Чтобы не терять драгоценного времени на рассвете, приготовила якорь. Как всегда, меня охватило желание войти в порт побыстрее, словно я боялась, что не успею и он исчезнет.

    С рассвета шла в направлении Сувы. Ветер был сперва слабеньким, но по мере приближения к рифу, окружающему остров, стал крепчать. У самого входа очень посвежел, очевидно, пассат отрабатывал долг за целый месяц. Я плыла в бейдевинд и высматривала створы — две красные будки на склоне горы, очень заметные в яркой зелени. В гавани начала галсировать. К счастью, порт Сува — это гектары воды и маневрировать было легко. Сделав несколько поворотов оверштаг, я круто к ветру приближалась к густо населенному якорному месту. Сравнивала размеры стоявших там яхт с размерами «Мазурки», пытаясь таким способом установить, где лучше бросить якорь. Мой эхолот с некоторых пор служил украшением на штурманском столе, а ручной мне не хотелось доставать.

    Как в сказке, лень была наказана. Я бросила якорь и яхта стала, но килем на грунт. До берега было добрых полмили, рядом стояли яхты не больше «Мазурки», но, вероятно, с меньшей осадкой. Я решила сперва убрать паруса, а потом попытаться сменить неудобное положение яхты, но меня поразила вдруг подозрительная тишина на палубе: перестал работать двигатель, и выключила его наверняка не я, а гномов на «Каурке» не было. Похоже, что меня ждут дополнительные хлопоты — что-то случилось с гребным винтом.

    Вскоре ко мне подплыл тузик с симпатичной дивчиной. Она посочувствовала мне и обрадовала, что через пять часов наступит прилив, и яхта без труда снимется с мели — амплитуда прилива в Суве составляет в среднем два метра. Обещала при необходимости организовать помощь. А пока я была «заразной» и не имела права до карантинного осмотра ни с кем вступать в контакт.

    Мне оставалось поднять желтый флаг и ждать. Карантинная моторка явилась под вечер. Офицер был любезен, замечаний ко мне не имел — очевидно, прекрасное впечатление произвели документы яхты, в числе которых карантинные составляли солидную часть. Искренне огорчился моим положением, даже предложил стянуть «Мазурку» с мели своим транспортом. Но мне не хотелось применять столь радикальное средство. Офицер отбыл, напомнив, что на следующий день я обязана явиться в таможню.

    Настал момент полной воды, и вокруг «Каурки» зароилось множество тузиков. Началась игра в «снятие с мели», но «Каурка» стояла как вкопанная. Мы достали запасной якорь, прицепили 60-метровый канат, и два тузика с трудом вывезли этот груз на глубокую воду. Четверо мужчин дергали за трос с полчаса — «Каурка» ни с места. Новые коллеги решили, что ее что-то держит на дне. Ганс с немецкой яхты «Буммелант» нырнул под корпус. «Мазурку» держал… мой первый якорь, брошенный в полдень. Он висел под фальшкилем, так как якорный канат зацепился за гребной винт и запутался в нем. Мои помощники не захотели прекращать работу — оставлять яхту до утра, пришвартованную к собственному якорю, было опасно. Я уже успела убедиться за несколько часов пребывания здесь, что ветер в Суве резвится не на шутку. Ганс стал нырять, Джим вытравливал канат, я светила фонарем в воду. Наконец узел был распутан, якорь вырван. Довольные, мы дружно отошли на глубокое место, где я снова бросила якорь и распрощалась со своими спасителями. До глубокой ночи приводила в порядок яхту, запихивала на место запасной якорь и канат. Беспорядок был страшный, но я радовалась, что все трудности со стоянкой в Суве у меня позади.

    Сува

    Утром следующего дня я поехала на берег на плоту. В «Сува Ройял яхт-клубе» меня приняли любезно. Пребывание здесь становилось решительно приятным. Получила кипу писем от родных и знакомых. Потом отправилась оформлять дела. В полиции все решилось быстро и гладко. За несколько долларов купила себе право находиться на Фиджи до конца года, хотя полицейский уговаривал меня остаться дольше. Он искренне недоумевал, что я буду делать в Австралии, так как срок действия австралийской визы кончался в конце этого месяца. Я успокоила его, сказав, что пусть это беспокоит австралийскую полицию, и в самом добром расположении духа отправилась на поиск таможни. Посетила поочередно несколько таких учреждений, но ни одно мне не подходило. До вечера бродила по городу, не очень уж и большому, пока какая-то добрая душа не показала мне, куда идти, и я добралась, наконец, до нужной таможни. Там разразился страшный скандал. Начальник таможни, т. е. главный таможенник, а весь штат состоял из двух человек, начал кричать, что я совершила тягчайшее преступление, не представив на досмотр яхту. За это полагается наказание, вплоть до сиюминутного изгнания из порта и из страны. В первый момент я решила, что начальник шутит. Спокойно объяснила, что прибыла в уважаемое учреждение лично, а поскольку из него никто до сих пор не появился в клубе, значит, моя яхта не заинтересовала их. Потом скромно добавила, ссылаясь на свой опыт, что если у таможенников возникает особый интерес к судну, то они приезжают на него, как, впрочем, это сделала карантинная служба. Мне показалось, что я подлила масла в огонь. Главный таможенник явно вышел из себя: очевидно, ни одно учреждение не любит, когда его сравнивают с другим. Он снова стал громко кричать, что я была обязана после карантинного досмотра немедленно пристать к портовому причалу и пройти таможенный досмотр. Я очень не люблю, когда на меня кричат, даже такие очень важные начальники, и заявила, что никуда не могла пристать, так как до полуночи сидела на мели, а если они не заметили чужой яхты, несколько часов крутившейся по гавани и стоящей затем с желтым флагом, то им нужно усилить свою бдительность, иначе у них в один прекрасный день украдут всю набережную. И добавила, что яхта — не часы и принести ее в кармане невозможно, а к их полуразвалившемуся причалу приставать не собираюсь, потому что не знаю, кто мне будет платить за повреждения, которые можно там получить.

    Упоминание о плате охладило пыл начальника. Тем не менее он заявил, что на яхту поехать не может, так как их учреждение не располагает моторкой. Я ответила, что мне, по правде, нет дела до обеспечения транспортом таможенных властей Фиджи, но на «Мазурку» я могу отвезти их своим плотом. Начальник долго размышлял, продолжая ворчать, но все же решил отправить со мной свой персонал, т. е. второго таможенника. Мы поехали в клуб на служебной машине. Персонал злился, от него я узнала, что начальник страдает морской болезнью, поэтому посылает на суда сотрудников, а яхтам приказывает пришвартовываться к причалу.

    Я посадила таможенника в плот и погребла к яхте. Как раз полил очередной дождик. Тропический мундирчик моего пассажира быстро превратился в мокрую тряпку, в изящные лакированные туфли текла вода. На яхте таможенник начал хозяйничать. Сначала открыл аптечку и принялся копаться в лекарствах. Вытаскивал упаковку за упаковкой и строго спрашивал, что в них и для чего применяются. Я читала надписи и сообщала о их назначении по своему усмотрению. Покончив с аптечкой, он принялся за мои продовольственные запасы. С недоверием слушал мои объяснения о содержимом банок с зеленым горошком, компотом, джемом и молоком, и никак не мог понять, зачем у меня их такое огромное количество. Тогда я предложила открыть подозрительную банку, и если в ней окажется то, что я говорю, то он съест все до капельки, а я уж за этим послежу. Подозрительность таможенника уменьшилась, он пробормотал, что начальник приказал ему искать наркотики, так как заподозрил эту странную яхту в контрабанде. В ответ я предложила пригласить на дополнительное угощение и начальника. Но ревностный исполнитель заявил, что нашел все в порядке, выписал соответствующие документы и приказал доставить его на берег. Снова я была вынуждена несколько часов наводить порядок на яхте, но из Сувы меня, по крайней мере, не изгнали. Коллеги по клубу были очень удивлены: не могли припомнить случая, чтобы таможенник явился на яхту.

    Стоянка на якорном месте в клубе была не такой спокойной, как мне показалось в первый день. На дне, покрытом коралловым илом, якорь держал плохо — достаточно было минутного шквала с берега, чтобы яхта последовала за ветром. А шквалы случались тут в любое время суток. Иногда, чаще всего в полдень, они налетали вместе с тучками, выскакивающими из-за вершин, после полудня и вечером приходили с моря с бурями. Весна была в разгаре, и сухая погода сменялась дождливой. Впрочем, знатоки шутили, что в Суве мокро весь год, только в сухой сезон дождь моросит, а в дождливый льет.

    Из-за того, что «Мазурка» перемещалась на якоре, я боялась покидать клуб надолго, хотя знакомые с соседних яхт в мое отсутствие следили, чтобы она не заехала в кусты. «Каурка» приобрела более устойчивые манеры, а я большую свободу передвижения лишь после того, как вставила десять метров якорной цепи между якорем и канатом. Цепь одолжила у Джима с американской яхты «Ситрейн», подарив ему несколько польских почтовых марок.

    Теперь я могла отправляться в город, куда ездила или городским автобусом, или автостопом. Желающих подвезти хватало — фиджийцы отличались добродушием и обходительностью. Тут мне посчастливилось купить нужный шланг, и я приступила к более основательному ремонту гальюна.

    Пополнение запасов не представляло никаких трудностей, за исключением транспортных. Индусские магазины предлагали все, что душе угодно, и по весьма умеренным ценам. Я покупала массу товаров и волокла их в клуб. Как-то решила воспользоваться достижениями цивилизации и взяла такси. Высадилась на причале почти у самого плота. Свой водный транспорт я освоила в совершенстве, и переброска на яхту нескольких канистр с топливом или водой была для меня утренней или вечерней гимнастикой. Однако тащить издалека десятки килограммов груза было очень хлопотно.

    Два или три дня подряд я ездила на такси с одной стоянки и не обратила внимания, что меня подвозит одна и та же машина. Таксист-индус приметил меня и решил обстряпать дельце. Он сперва выпытал, откуда и куда плывет яхта, и, узнав, что в Сидней, весьма этим заинтересовался. Дал понять, что если капитану нужен экипаж, то он охотно сменит баранку на руль. Капитан, т. е. я, объяснил, что экипажа не ищет и плавает в одиночку. Интерес любителя морских путешествий сильно возрос: доверительно сообщил, что он недавно расстался с законной супругой, свободен и готов к любым услугам. Может немедленно продать все свое имущество, т. е. такси, и вручить мне деньги, если я, разумеется, приму вместе с ними и его особу. Заверил также, что если мне не подойдет его общество, то в Сиднее он беспрекословно покинет яхту. Правда, не уточнил, с деньгами или нет.

    Позднее мне разъяснили истинную причину вспыхнувшей страсти моего нового поклонника. Австралия резко ограничила прилив чужой рабочей силы, и таксист сообразил, что на яхте попадет в Сидней легче, чем легальным путем. А я уж было подумала, что его привлекло морское путешествие в моем обществе.

    Я купила еще продукты и фрукты и стала прощаться с новыми и старыми знакомыми. Все тоже немного спешили: ноябрь был здесь последним месяцем без ураганов, встречаться с которыми никому не хотелось. Я внимательно изучила все пособия, имевшиеся на яхте, которые касались этого грозного метеорологического явления и сопровождающих его признаков. Мне казалось, что я теперь все знаю о нем и сумею загодя распознать его приход, чтобы убежать от него, если повезет…

    Наступило 7 ноября. Впереди у меня было не менее трех недель, теоретически свободных от погодных сюрпризов. Я вырвала якорь и направилась к выходу.

    Встреча с «Юзефом Выбицким»

    За кормой остались забавные красные створы и гора Рама, похожая на большой палец. Я вошла в пролив Кандаву. По спокойному морю плылось быстро, к вечеру ветер, дувший с юго-востока, оживился. Вскоре словно скорый поезд, меня обошла австралийская «Анаконда», покинувшая Суву намного позже «Мазурки», — была в два раза больше. Это была моя единственная встреча с яхтой в открытом море за все два года плавания. В полночь миновала мыс Уошингтон. Мне хотелось как можно скорее покинуть фиджийский бассейн и выбраться из зоны приближающихся ураганов.

    До выхода в Тасманово море я внимательно следила за давлением, формой туч, направлением ветра и волнением. При каждом отклонении ветра на северо-восток и падении давления у меня начинали бегать по спине мурашки. Я почему-то вбила себе в голову, что попаду — таково счастье пилота Пиркса — в неучтенный статистикой ураган. И старалась обеспечить себе местечко хотя бы для пассивного дрейфа. Поэтому спускалась к югу, хотя ветер просто умолял плыть в сторону Новой Каледонии.

    С разгаром весны пассат ослабел и стал нервным. Иногда полный штиль длился целый день и сменялся ночным шквалом. После 23° южной широты стало наоборот: днем я медленно продвигалась вперед, а ночью дрейфовала на остатках экваториального течения. Так достигла через неделю 25° южной широты. Отсюда, согласно данным Британского адмиралтейства, парусные суда начинают двигаться в сторону австралийских берегов. К сожалению, адмиралтейство не заказало, во всяком случае для меня, подходящего ветра.

    15 ноября восточный пассат начал подозрительно сворачивать на север. Все небо заволокли тучи, моросил дождь. Стало холодно, особенно ночью. Я внимательно следила, не идет ли с северо-востока волна, но пока было спокойно. Я делала по несколько линий положения в сутки, караулила солнце и звезды. Использовала любую возможность для определения местоположения, чтобы, по крайней мере, точно знать, где нахожусь перед лицом циклонных опасностей.

    На третий день ветер стал крепнуть и повернул на запад. На этот раз об урагане можно не думать, однако и на плавание под большими парусами тоже нельзя рассчитывать. Ветер переметнулся на юго-запад, немилосердно расштормилось. Волны выросли. Небольшие прояснения, во время которых по небу мчались белые облака, чередовавшиеся с низкими, черными и сочащимися дождем завалами. Назавтра все успокоилось, ветер ослаб, немного покрутился и снова повернул на юго-восток. Я получила первое наглядное представление о перемещении воздушных масс в южном полушарии.

    Занятая теоретической и практической метеорологией, я почти забыла об отсутствии связи с внешним миром. Несколько раз слышала Гдыню-Радио и польские суда, но соединиться ни с кем не удалось. Лишь 18 ноября впервые смогла сообщить о себе «Либре», а на следующий день вышла на связь с «Юзефом Выбицким». Теперь, вероятно, до самого Сиднея у меня будут в эфире собеседники.

    Очередной заход ветра вокруг розы ветров был более быстрым и интенсивным. Дойдя до юго-западного направления, он подул со скоростью 30 узлов, на остальных направлениях был слабеньким. Очевидно, на этом этапе пути следует ожидать мизерных попутных ветров и солидных встречных. Лишь в Тасмановом море штили и штормы лоция прогнозировала поровну и справедливо, т. е. со всех сторон.

    Воскресное утро 21 ноября было очень спокойным. Яхта зарывалась носом на гладкой мертвой зыби, я решила помочь ей двигателем и заодно подзарядить аккумуляторные батареи перед сеансом связи с «Юзефом Выбицким». Двигатель постучал с часик, и вдруг загорелась контрольная лампочка генератора. Осмотр ничего не выявил, и мне стало ясно, что вышел из строя второй и последний источник электроэнергии. Я сделала быстрый подсчет: если не пользоваться радиотелефоном и питать только навигационные приборы, то емкости аккумуляторных батарей, при условии, что не произойдет нигде замыкания, должно хватить на две недели. Огонь на топе выключу — 25-ваттная лампа пожирает много энергии — и перейду на керосиновое освещение. К счастью, этого топлива у меня хватит на год. Жаль, что нет коптилки для каюты, но я вижу в темноте, как кошка, к тому же имеется три хороших фонарика и масса запасных батареек к ним. Электрический лаг заменю механическим, эхолот применять не обязательно — весь океан не прозондируешь, радиопеленгатор, радиокомпас и приставка сигнала времени работают на батарейках. Направление и силу ветра можно определять не анемометром, а методом древних мореплавателей — на глазок. Немного успокоенная, вернее примирившаяся с обесточенной действительностью, я занялась связью с «Юзефом Выбицким».

    После обмена приветствиями радист передал трубку капитану Литевскому. Тот спросил координаты «Мазурки», я сообщила, ничего не подозревая. Капитан произнес:

    — Наши курсы пересекаются. В 17.00 прошу перейти на промежуточную частоту. Через час мы увидимся. До встречи!

    Я положила трубку, и меня прошиб холодный пот. Вот это будет позор! Проищут «Каурку» в океане до полуночи, а то и вообще не найдут. Правда, у них есть локатор, но как будет стыдно, если мои координаты окажутся высосанными из грязного пальца! Что мне придется держать такой экзамен по астронавигации, я даже не предполагала.

    Невероятно огорченная вышла на палубу и… за кормой на горизонте увидела мачты судна. Истинное положение «Мазурки» было верным. Я легла в дрейф. «Юзеф Выбицкий» подходил с наветренной стороны и на расстоянии около кабельтова остановился. Трижды прозвучала судовая сирена: большой товарищ приветствовал маленького со всеми почестями. На палубе было такое движение, словно весь экипаж размахивал руками. Я махала в ответ и жалела, что у меня всего две руки. Вид большого серого корпуса, отличительные знаки владельца на дымовой трубе, польский флаг и три длинных гудка в честь встречи совершенно растрогали меня.

    По радио капитан сообщил о спуске шлюпки с экипажем. Спустя минуту из-за кормы выплыла белая скорлупка, до отказа набитая оранжевыми человечками. Шлюпка приблизилась, и третий офицер передал приглашение капитана и экипажа на судно. Только сейчас я увидела, как обманчиво спокойствие океана: на вроде бы зеркальной поверхности воды шлюпка то исчезала в длинной волне, то появлялась на ее гребне. «Мазурку» завели на буксире за корму «Юзефа Выбицкого», оттуда сбросили длинный нейлоновый тросик и пришвартовали ее. А капитана подвезли к спущенному трапу. Я вскарабкалась на палубу. У трапа меня приветствовали капитан и толпа людей. Посередине Тихого океана я очутилась в Польше. И сразу же тоскливо сжалось сердце: это всего на миг, а потом я должна одна вернуться на «Каурку» к своему Альбатросу…

    Пока же я находилась среди незнакомых, но близких людей. Меня сразу же повели в ванную — отмыть двухнедельную грязь в пресной горячей воде. В кают-компании ждал накрытый стол. Я поглощала свежую еду и рассказывала о своем плавании и последних событиях. Капитан обещал сообщить Гдыне-Радио о моих энергетических трудностях и о прекращении связи до Сиднея. Затем стали выяснять мои желания. Я мечтала о керосиновой лампе — через несколько минут она уже ехала на яхту, где два матроса несли вахту. Шлюпка непрерывно сновала между бортом судна и «Кауркой», подвозя то пакеты с продуктами, то свежие фрукты, то жареную курицу и торт — подарок кока. И все продолжали выпытывать, что мне еще нужно. А я хотела только остановить время, чтобы никогда не расставаться с сердечными и добрыми людьми.

    Но наступающие сумерки заставили экипажи обоих польских судов распрощаться. Мы договорились встретиться в Сиднее. Капитан Литевский пожелал мне безопасного пути. Это было самое прекрасное пожелание за все время моего путешествия. Я вернулась на «Мазурку», подняла паруса. «Юзеф Выбицкий» дал три длинных гудка и отошел. Ветер по-прежнему был слабый, но на этот раз я была благодарна океану за штиль. При более взволнованном море визит на судно был бы невозможен. Я выставила керосиновую лампу на палубу — она довольно прилично освещала геную. Потом зажгла еще одну лампу в каюте, прикрепив ее на столе. Для чтения света было мало, но у меня, по крайней мере, появилось оправдание, почему я не трогаю свою богатую библиотеку.

    Три очередных захода ветра вокруг розы ветров приблизили меня к берегам Австралии. В конце ноября я находилась на широте Брисбена и достигла 159° 48' восточной долготы. Прошли три неглубоких циклона, один — прямо над моей головой. Это было так: в течение целого дня западный ветер все более крепчал и к вечеру надул огромную черную тучу. Стало сильно шквалить, потом завыло, туча перевалилась через мачту, ветер повернулся на 180° и начал слабеть. Мой умный авторулевой спокойно и без паники повернул яхту за ветром. Я тоже сделала поворот и вернулась на нужный курс.

    1 декабря яхта вошла в Тасманово море. Слабые северо-восточные ветры соблазнили поставить самые большие паруса. Впрочем, после выхода из Сувы смена парусов при капризах ветра была ежедневным и многократным занятием. Генуи менялись местами с кливерами, грот стоял то с одним рифом, то с двумя, то без рифа. Как-то в течение полудня я сменила паруса девять раз, в том числе семь стакселей. И с умилением вспоминала пассат, позволявший нести стаксели неделями.

    3 декабря прошла 30° южной широты и направилась в сторону Порт-Маккуори. Отсюда лоция обещала благоприятный спуск до самого Сиднея вместе с Австралийским течением. На рассвете меня разбудили холод и подозрительная поспешность «Мазурки» — она мчалась в бакштаг под большой генуей со скоростью семь узлов. Небо выглядело удивительно. В холодной голубизне неподвижно стояли тучи словно полупрозрачные глыбы льда, и хотя светило солнце, казалось, что из них сейчас посыплется снег. Высокое давление говорило об антициклоне, но родился он, очевидно, в Антарктиде. Надвигался шторм, вероятно, зимний, так как такого я еще не видала. Тучи тронулись потихоньку с места, давление стало снижаться, ветер усиливаться и поворачиваться на северо-запад. К ночи было уже не меньше «восьмерки», небо полностью очистилось и заискрилось от звезд. Давление продолжало падать. Утром в полупрозрачной дымке взошло красно-рыжее солнце — им можно было пугать яхтсменских детишек. Со стороны Австралии дуло так, словно там работал мощный компрессор, давление по-прежнему снижалось. Но все эти страхи закончились тем, что вечером над моей головой проклокотала образцово-показательная буря с молниями и громом и все стихло. Стало тепло, спокойно, на безоблачном небе засияла щекастая луна.

    В такие ночи мне было жаль «Каурку» — плыла слепая и глухая. Я отказалась уже от всех электронных устройств, у бедняжки осталась только керосиновая лампа, освещавшая передний парус. К счастью, наступило полнолуние, на палубе было светло как днем, а для освещения каюты мне хватало фонарика. Лишь ложась спать, я зажигала на столе еще одну керосиновую лампу.

    Как-то я разрешила себе поспать больше, чем всегда, и за потерю бдительности была наказана. На рассвете открыла глаза… в угольной шахте. Потолок, стены, все предметы, включая меня, покрыла жирная копоть. Хоть плачь, хоть смейся. Как лучше удалить побочный продукт внутреннего освещения, я не знала, и кинулась сначала вытирать все подряд. Копоть не поддавалась. Тогда я стала бороться с ней систематически: меняя полотенце за полотенцем, оттерла потолок, стены, столы и перешла к вещам. Черная пакость проникла всюду, даже в платяной шкаф. Целых два дня, к счастью штилевых, я посвятила борьбе с копотью. Полностью отмыть яхту не удалось, она так и осталась серой до самого Гданьска. Я стала похожа на трубочиста, но собой решила заняться в порту. Плыть мне еще год, за это время я надеялась отмыть, по крайней мере, руки — нельзя же будет принимать поздравления с такими черными лапами!

    Мою жизнь разнообразило прослушивание по радио Сиднея прогнозов, если можно было считать разнообразием запугивание меня три раза в сутки. Прогнозы не щадили моих чувств, хуже того, подтверждались с невероятной точностью: дуло и качало именно оттуда и ровно столько, как предсказывалось.

    Едва я успела кое-как размазать копоть, как разразился очередной шторм с северо-запада. Опять воевала с парусами, но добилась в итоге неплохого пробега в нужном направлении. Мне уже не терпелось увидеть Сидней: я сильно устала от капризов погоды и большого количества морских впечатлений, включая копоть.

    Утром 9 декабря увидала берег. Он был в дымке, небо и солнце тоже. Объяснила «Каурке», что это должна быть Австралия — другой континент нас не устраивал. Стало очень тепло, так что полярное плавание нам пока не угрожало. В полдень определение дало 33° 40' южной широты, до Сиднея оставалось 18 миль. Меня охватила обычная предпортовая паника: опять я боялась не успеть подготовиться вовремя ко входу. Но пока был полный штиль, так что молниеносный штурм гавани Порт-Джексон мне не угрожал. Я разложила на штурманском столе карты и перечень огней — еще раз повторила все, что знала о входе и порте.

    Вечером туман вдруг исчез, на берегу засияли тысячи огней, стали видны и оба входных маяка. Определив положение, начала потихоньку двигаться в сторону входа. Прогноз погоды не обнадеживал: ровно в полночь обещали мерзкий австралийский юго-западный ветер. Я с сомнением покачала головой — трудно поверить в такую точность.

    На всякий случай включила двигатель. Ветер стих совершенно, и я не хотела дрейфовать ночью у незнакомого порта без возможности маневрирования. К тому же надеялась успеть войти в Порт-Джексон до того, как разразится предсказанный южный шторм. Медленно приближалась ко входу, до которого оставалось полмили. И тут ударил с юго-запада ветер, причем сразу со скоростью 25 узлов, а затем и 30. Я посмотрела на часы — было ровно 24.00.

    От входа в незнакомый порт ночью, да к тому же в шторм, я отказалась, но чтобы не дать себя так просто выдуть, решила ходить в полветра до самого рассвета в радиусе света маяка Маккуори. Не хотела, чтобы течение отнесло меня за Сидней. Обнаглела до такой степени, что на контргалсе даже немного вздремнула.

    В семь утра я была уже на ногах. Перед носом «Мазурки» лежал вход в Порт-Джексон и Сидней. Добавила парус на основном штаге и на максимально возможной скорости вошла в более спокойные, залитые солнцем воды Порт-Джексона. Поочередно спускала паруса и считала заливы на южном берегу. В Рашкаттер-Бей крутилась добрый час, пока нашла свободный буй. Подняла карантинный и австралийский флаги. Позади осталась половина пути — я была в Сиднее.

    Солнечный город Сидней

    Помня мытарства в Суве, я послушно сидела на палубе. Навела порядок, а фактически устроила настоящий балаган: все, что требовало просушки, развесила на леерах и веревках, ничуть не подозревая, что этим уже нарушила портовые порядки. «Круизинг Австралия яхт-клуб» строго запрещал вывешивать на яхтах такое сомнительное украшение — располагался в одном из самых фешенебельных районов Сиднея, и жители близлежащих домов не желали любоваться видом сохнущего белья. Это полагалось делать в прачечных, которых тут было, кстати, великое множество.

    Рашкаттер-Бей был битком набит яхтами. Он утопал в зелени окружающих его парков, из которой выглядывали разноцветные дома, в том числе много небоскребов. С моего буя были видны сиднейский мост и здание оперы. На противоположном берегу зеленели холмы Кирибили и Мосмена, вдали высился центр. Все было залито летним солнцем, а вокруг голубело небо. Мне казалось, что я стою посередине большого озера в горном парке.

    После полудня к яхте приблизились на тузике первые визитеры — он и она. Он спросил меня:

    — Пани приплыла прямо из Польши?

    Речь была не чисто польской, но наверняка не австралийской. Я громко выразила свою радость, удивленная, что первыми меня встретили в Сиднее поляки.

    — Я чех, меня зовут Тони, а это моя жена Триция. Дочь Тонка осталась на берегу. Мы живем на яхте, — показал на стоящий неподалеку большой шлюп, — приглашаем тебя сразу после досмотра к нам на «Аррибу».

    Триция спросила, не хочу ли я свежей еды. Я, разумеется, хотела, и через несколько минут они привезли молоко, хлеб и фрукты. Обещали, как только будут улажены все формальности, отвезти меня в клуб и город. Теперь ожидание стало намного приятнее: у меня были свежие продукты и перспектива на будущее. Так прошли сутки. Лишь на следующий день кто-то в клубе заметил, что в заливе стоит чужая яхта, и сообщил соответствующим службам. Первой явилась карантинная. Ее представитель подробно расспросил о моем здоровье, о наличии на яхте четвероногих, а также свежих фруктов. Довольный итогами проверки, велел ждать таможенников.

    Таможенные власти прибыли в составе двух персон. Они просто объяснили мне, что не заметили входа «Мазурки» в гавань, и приступили к делу. Один скучал в кокпите, второй, сидя на трапе, описывал всю яхту по частям. Закончив, назвал астрономическую сумму, в какую оценил мою «Каурку», и строго предупредил, что если я пожелаю превратить яхту в деньги, то должна буду уплатить пошлину в размере 60 % от названной им суммы. Я ответила, что на мне они не заработают — продавать яхту не собираюсь. Таможенники признались, что на это не рассчитывают, и мы дружной компанией отправились на их моторке в клуб. Они — выпить пива, я — разведать про место у причала.

    В клубе мест у причала не оказалось: все стоянки были зарезервированы для участников гонки Сидней — Хобарт. Туманно и неубедительно обещали что-то после Нового года. И тактично промолчали, когда я заметила, что каждый визит на сушу требует длительного путешествия на плоту.

    В это время в Австралии ничего важнее гонки Сидней — Хобарт не было. Гонка являлась общенациональным праздником. Участники почитались в клубе, как священные индийские коровы — они были всюду и им все было можно. Оккупировали все клубные залы и бар, все стоянки у причала. Толпы людей приходили сюда, чтобы поглядеть на яхты, обсудить шансы семидесяти участников, заключить пари. Экипаж огромной «Балли-Ху» — яхты, претендующей на первое место, — носил свои рубашки как самые почетные ордена.

    Старт был назначен на второй день после рождества. Берега Порт-Джексона запрудили сотни тысяч зрителей. На воде плавало все, что могло удержать хотя бы одного человека: моторки, сотни яхт, каяки, гребные лодки, тузики, плоты, буксиры, переполненные прогулочные суда. Невероятный интерес к предстоящей гонке одинаково страстно проявляли яхтсмены и ребятишки, пожилые женщины и молодежь. С высоких берегов безошибочно распознавались яхты-участницы, назывались имена капитанов и владельцев. Старт транслировался по всем радио- и телепрограммам. В последующие дни любая программа прерывалась для передачи последних сообщений о гонке. Вести с гоночной трассы публиковались на первых полосах всех газет и журналов. На весь период гонки — от рождества до Нового года — метеобюро составило специальный прогноз погоды. Пока продолжалась гонка, все забыли даже о любимых крокете и скачках. Зрителей на берегах и плавающих средств на воде в день старта гонки Сидней — Хобарт было намного больше, чем в день визита королевы Елизаветы II. Я откровенно завидовала: мне мечталось хотя бы об одном яхтенном мероприятии в Польше, которое вызвало бы такой же интерес всего общества…

    Гоночное безумие и интерес к яхтенным делам продолжались в Австралии фактически непрерывно, достигая апогея во время таких событий, как гонка Сидней — Хобарт или участие в гонке на Адмиралтейский кубок в Великобритании. На последнее мероприятие в стране собирались средства всеми возможными способами. А требовалось немало — только транспортировка яхт через два океана стоила целое состояние.

    «Круизинг Австралия яхт-клуб» не был туристским, несмотря на свое название. Туристские яхты, а к ним причислили и «Мазурку», никого не привлекали. Узнав, что я не собираюсь стартовать в гонке, обо мне сразу забыли. Я торчала бы у буя все время пребывания в Сиднее, если бы не помощь польского консула и дружеское расположение некоторых австралийцев. Благодаря им «Мазурка» с Нового года стояла у причала. Интерес к яхте из Польши появился намного позже — после опубликования в европейских яхтенных журналах статей о нас с «Мазуркой». Другое дело, что в Австралии не все были убеждены до конца, что от Сиднея до этой самой Польши очень далеко и дорога, в самом деле, нелегкая.

    А пока в первые дни обо мне заботился экипаж «Аррибы». Тони, Триция и двенадцатилетняя Тонка собирались в плавание по Тихому океану сроком на пять лет. Свой первый семейный рейс они совершили давно: с двухнедельной Тонкой отправились вокруг Австралии. Плавали два года, вернувшись в Сидней, продали яхту и начали строить новую — «Аррибу». Яхта построена очень тщательно, прекрасно отделана и оборудована. Осенью они собирались отправиться через Большой Барьерный риф в Новую Гвинею. Тонка, как многие австралийские дети вглуби континента, училась в радиошколе.

    Триция познакомила меня с городом, показала, где можно недорого купить продукты, где стирать. Сидней ошеломлял своей обширностью, городской транспорт в нем был настоящей головоломкой. Хорошо, что клуб располагался вблизи торгового района и мне не приходилось делать специальные экскурсии хотя бы за молоком и хлебом.

    Вскоре после прибытия я нанесла визит представителю Польских океанических линий. Думала, что встречу скучного чиновника, но нам с «Кауркой» очень повезло. Пан Здановский тотчас же взял под заботливую опеку польскую яхту и капитана. Я получила не только всестороннюю помощь, но и гостеприимный дом. В семье Здановских праздновала и сочельник. Хотя елки и снега здесь не было и я с трехлетней Малгосей Здановской ходила на пляж, а не каталась на санках, все остальное было почти как в родном доме, с праздничным столом, накрытым с соблюдением польских традиций.

    После Нового года многих в Сиднее и его пригородах взволновал приезд наших знаменитых спортсменов Ирэны Шевиньской и Бронислава Малиновского на легкоатлетические соревнования, проводившиеся Польско-австралийским клубом «Олимпиец». Я получила от клуба приглашение и впервые в жизни смогла попасть на такое зрелище (и то, вероятно, лишь потому, что обошла полсвета). Ирэна Шевиньская совершенно меня очаровала. Оказалась очень привлекательной и милой молодой женщиной. Я знала, как и весь спортивный мир, что она прекрасная бегунья, но надо было видеть собственными глазами, как красиво, с какой легкостью она бежит, словно танцует.

    Наши спортсмены посетили «Мазурку». На яхту приходили и другие гости, особенно много поляков. Весть о моем пребывании довольно широко распространилась в Сиднее и штате Новый Южный Уэльс после пресс-конференции, устроенной паном Здановским, и телепередачи обо мне. В Польско-австралийском клубе «Олимпиец» состоялось несколько встреч, на которых я рассказывала о первой половине своего путешествия.

    Лето в Сиднее было жарким, солнечным, но ветреным. Хорошо, что я уже стояла у причала — это облегчало визиты ко мне. В заливе гуляли сильные ветры. То подует с севера и поднимет крутую короткую волну, то южный ветер пытается сорвать со швартовов яхту и выбросить ее на берег. В этих условиях экскурсии на надувном плоту заканчивались для меня иногда плачевно. Не раз Тони на своем моторном тузике ловил меня в другом конце залива и буксировал к яхте.

    Теперь можно было думать всерьез и о ремонте. Раньше не удавалось сделать ничего конкретного: с середины декабря до середины января Австралия праздновала свои большие каникулы. Часть фирм в это время вообще закрывалась, некоторые принимали заказы, но со сроком выполнения не раньше февраля. Тогда я еще не знала, в каком темпе работают милые австралийцы, а то говорила бы, что собираюсь покинуть порт завтра, а не в апреле. Мне все заявляли, что у них масса времени впереди. Кому хотелось работать в разгар лета! Я и так все главные дела откладывала до приезда в Сидней мужа, которого ждала с огромным нетерпением.

    На суше меня всюду сопровождали Здановские. В их гараж перекочевало почти все снаряжение «Мазурки». Это позволяло мне свободно передвигаться по яхте, да и выглядела она теперь весьма пристойно. На воде моим спутником был Дикси с семьей. Его яхта «Паган Ли» была моей ближайшей соседкой. Тасманец Дикси жил в Мельбурне. Как-то раз по зову моря он сменил геодезическую фирму на стальную яхту и отправился в свет. В Сиднее жил с женой и четырехлетним сыном уже несколько месяцев. Чтобы не тратиться, брался за любую работу: то чистил и шлифовал стены небоскребов, но ему не понравилось, какими жалкими муравьишками выглядят сверху люди, то выполнял спецработу в больнице (вроде выносил умерших). Веселый, безмятежный Дикси был всеобщим приятелем. Раскатывал по городу на разваливающемся автомобиле, взятом у старшего сына. Впрочем, у него была многочисленная родня, разбросанная по всей Австралии. Каждые два-три дня он представлял мне то нового кузена, то очередного ребенка.

    «Круизинг Австралия яхт-клуб» был постоянно забит до отказа яхтами, но иностранных стояло всего три — «Мазурка» и две американские яхты. Все остальные были австралийские.

    Вдвоем легче

    В конце января мне, наконец, сообщили точную дату приезда мужа. Я очень радовалась, как и мои друзья. Особенно заинтригована была Малгося Здановская. Малышка отлично сообразила, что новый дядя намного лучше, чем я, подойдет для медвежьих игр с нею на ковре. В солнечное воскресенье мы томились на аэродроме. Наш рейс опаздывал, но мы восприняли это спокойно — уже привыкли к милому «южному тихоокеанскому времени». Впрочем, запаздывали и другие рейсы, но скоро самолеты разных международных авиалиний начали один за другим приземляться, и лишь самолета из Афин все не было. Вдруг Малгося авторитетно заявила: — Теперь летит дядя.

    Мы рассмеялись — в небе ничего не было видно. Но дети, как и животные, слышат, вероятно, лучше: спустя несколько минут появилась серебристая птица, и вскоре мы разглядели шесть колец на хвосте. «Олимпик» шел на посадку. Сообщение Малгоси опередило информацию диктора:

    — Прибыл самолет из Афин через Сингапур и Мельбурн.

    Еще долгий час ожидания и мы наконец вместе. Почти через год разлуки, а точнее без двух дней. Сидней показался мне еще красивее, хотя я знала, что наше свидание будет исключительно деловым. Все необходимые работы на яхте поручить посторонним было невозможно — такая роскошь была нам не по средствам.

    Мы начали с приведения в порядок внутренних помещений. Конструктор «Мазурки» с огорчением отметил, что экипаж мало заботился о соблюдении чистоты в них. Напрасно я доказывала, что от этого яхта хуже не плавает, пришлось распотрошить ее до конца и занять в итоге полностью гараж Здановских. После этого мы приступили к покраске всех закоулков. Было очень жарко и краска высыхала за несколько часов. Чтобы было прохладнее внутри, мы сделали на палубе настил из бальсы и не прерывали работу даже в полдень.

    Однако малярные работы прекращались на время, когда ремонтировался вспомогательный двигатель. Фирму «Вольво» и на этот раз представлял швед — Ян. Он был не только отличным механиком, но и яхтсменом, поэтому его пребывание на яхте не сопровождалось катаклизмами. Не приходил в заляпанном маслом комбинезоне и с выпачканными по локти руками. Не бросал, куда попало, демонтированные детали, а раскладывал их аккуратно на заранее подготовленные тряпки, о диво! чистые. Не поливал койки, стены и пол топливом, маслом и смазками, а если нечто подобное и случалось, то сразу же вытирал. У него всегда имелись все необходимые инструменты и запасные части, которые он возил в автомобиле, представлявшем собой одновременно склад и подручную мастерскую. Муж и Ян с воодушевлением копались в двигателе, а я висела над ними и училась всему про запас. Уж очень не верилось, что мне попадется третий швед, а до сих пор только шведы успешно призывали к порядку мой двигатель. Впрочем, о мастерстве Яна знало пол-Сиднея — был нарасхват во всех клубах, поэтому работал на «Мазурке» периодически. В его отсутствие муж проверял электрооборудование и аккумуляторные батареи и начал строить дополнительную перегородку возле трапа — для защиты от заливания и брызг штурманской и, прежде всего, радиотелефона, инструментов и аккумуляторных батарей. Перегородка получилась далекой от совершенства заводского исполнения — немного кривая, ужасного зеленого цвета (у нас была еще только красная краска). Зато оказалась прочной и следующие полтора года плавания отлично выполняла свое назначение.

    Ян закончил ремонт. Краткие испытания двигателя в заливе Рашкаттер дали положительные результаты. Можно было приступить к ремонту двигателя зарядного агрегата. На этот раз ремонтная бригада состояла из чистых австралийцев. Два пана взялись за дело с воодушевлением. Быстро и со знанием дела разобрали двигатель, а потом решили, что удобнее и лучше проверить его в мастерской. Но чтобы вытащить его, нужно было демонтировать все устройство. Они посмотрели на люк форпика и с сомнением покачали головой:

    — Вытащить невозможно — отверстие слишком мало, да и двигатель чересчур тяжелый.

    Мы знали, что для монтажа двигатель был внесен через люк, следовательно его можно было и вынуть. В дело пошла рулетка, и паны капитулировали перед красноречием цифр. Однако вес оставался весом: поднять 100 кг двоим в рывке на высоту более метра было невозможно, хотя паны проявляли большую готовность. Мы предложили использовать яхту и через пять минут вытащили и поставили на палубу двигатель с помощью фала стакселя. Механики были в восторге, но тут возникла новая трудность — как переправить устройство с палубы на причал и погрузить на машину? Снова помогла «Мазурка». Я подогнала к борту клубную моторку, мы поставили на нее очередным фалом двигатель, который вместе с панами поплыл к берегу. Здесь клубной стрелой погрузили его на машину, и улыбающиеся механики уехали. Если бы я только знала, что на три месяца…

    На яхте было необходимо также кое-что усовершенствовать. В частности, требовалось укоротить гик грота. Этот заказ, причем единственный, был выполнен очень квалифицированно, в срок и сравнительно недорого. Когда укоротили гик, потребовалось также укоротить все соответствующие паруса по нижней шкаторине. И тут снова началась австралийская «маньяна». Парусный мастер забрал работу довольно скоро и … пропал. Выполнить заказ в срок ему мешали болезнь, отъезд, забастовка портовых рабочих и масса других причин. Но паруса он все же привез, причем сделал их вполне прилично. За деньгами тоже явился спустя два месяца.

    Вечерами мы принаряжались и отправлялись на разные встречи. Большое волнение вызвал у меня прием в генеральном консульстве ПНР, где собрались люди, в общем далекие от морских дел. Им я должна была передать впечатления от плавания так, чтобы не перегрузить рассказ специальными терминами и в то же время не опростить всего мероприятия в целом, которым мы гордились. Рассказывали вдвоем с мужем. Нас очень тепло приняли, задали массу вопросов. Потом посыпались приглашения в дома и предложения о помощи.

    Но самая трудная встреча была у меня впереди. Мне была оказана очень большая честь: на свое собрание меня пригласило весьма уважаемое и старое (по австралийским меркам) «Общество капитанов дальнего плавания Австралии». Оно было организовано в 1938 г. в Брисбене с целью сохранения престижности профессии и повышения результативности службы на море. Позднее отделения Общества появились также в Сиднее, Мельбурне, Аделаиде и Фримантле. Своеобразен был герб Общества: земной шар, обвитый канатом и увенчанный короной, посередине — якорь и Австралия.

    Капитаны устраивали свои собрания ежемесячно. Приглашение мне (оно относилось и к мужу) пришло еще в январе; в нем подчеркивалось, что я — первая женщина, удостоенная права участвовать в собрании капитанов, которые ждут моего сообщения о плавании. Членами общества являлись в основном англосаксы, было еще несколько скандинавов и голландцев, а также единственный поляк — капитан Пельц. Он разъяснил мне, что сообщение должно представлять собой доклад, кратко освещающий вопрос, чтобы достойное общество не соскучилось. Мне стало немного не по себе: дело выглядело так, что я должна была послужить как бы визитной карточкой, представлявшей морскую деятельность Польши. Не могла же я рассказывать морским волкам о штормах, бурях и валах — каждый из них сам знал не одну такую байку для сухопутных крыс.

    Вечером в назначенный день мы вошли в здание клуба. Нас сопровождал капитан Бремнер. Мужчины были одеты в полную морскую форму, для женщин формы одежды, по известным причинам, не было. Щегольски одетый швейцар с изумлением смотрел на гостя капитанов в моем лице. К счастью, рекомендации капитана Бремнера оказалось достаточно, чтобы меня пустили в клуб, но без права посещения бара. Мы уселись в ресторанном зале, где тоже был бар, но, очевидно, здесь допускалось сосуществование, поскольку моя персона не вызвала удивления у еще одного элегантного джентльмена — бармена.

    Собрание капитанов началось в точно назначенное время и очень мило. Большая группа мужчин с бокалами в руках направились от бара в нашу сторону. Капитан Бремнер представлял всех поочередно, называя имена и фамилии, а капитаны сообщали занимаемую должность и звание. Я с удивлением отметила, что здесь собрались сливки морского адмиралтейства Нового Южного Уэльса. Потом у меня все спуталось, так как капитаны все прибывали. После представления капитан Бремнер передал нас под опеку председателя собрания и почетного секретаря. Мы сели за один стол — как бы в президиум, остальные разместились за другими столами, и началась официальная часть, которая посвящалась делам и только делам — заключению сделок. Капитаны также ужинали и даже пили вино.

    Наш стол, будучи нетипичным, занимался едой и светскими разговорами.

    После официальной части и короткого перерыва председатель объявил о начале художественной части, т. е. выступлении первого дамского гостя собрания. С большим волнением, помня о высокой профессиональной подготовке собравшихся, я стала рассказывать о «Мазурке» и ее плавании. Капитаны слушали внимательно, потом посыпались вопросы, в основном чисто технические: о безопасности, методах плавания в пассате, проведении навигации. Встреча длилась дольше, чем было запланировано, и прошла вроде бы успешно: во время моего рассказа капитаны даже не переговаривались между собой. Мне сказали потом, что докладчик впервые не утомил слушателей. А может капитаны были просто хорошо воспитаны? После собрания некоторые пожелали встретиться еще раз.

    Уже на следующий вечер чья-то маленькая фигурка ловко преодолела преграду в виде очень высокого причала и носового релинга. Внутрь заглянуло улыбающееся лицо. Это был капитан Сандерсон — он первым сдержал слово. С удовольствием расположился, не отказался от польской водки. Постепенно наш разговор становился все более непринужденным. Капитан рассказывал анекдоты и забавные случаи из своей морской жизни. Прощаясь в радужном настроении, передал приглашение супруги к ним на ужин.

    Сандерсоны жили близко. Мы прибыли к ним очень торжественные. Нас усадили в салоне, началась серьезная беседа об усовершенствовании этого мира. Время от времени мужчины исчезали в кабинете хозяина. Это странным образом влияло на их состояние: движения делались все более угловатыми, а беседа — все менее серьезной. За ужином настроение было уже совершенно веселым и весьма далеким от желания усовершенствовать мир. При дружеском расставании мы получили бессчетное количество приглашений в этот гостеприимный дом.

    Первый этап работ на яхте был завершен. Оставались только те, которые было желательно оттянуть на возможно более поздний срок, например, подъем яхты на слип или проверка спасательного плота. Мы решили, что можем позволить себе отпуск на несколько дней и воспользоваться приглашением в Аделаиду подружившихся с нами супругов Гроблицких.

    Поначалу путешествие трансконтинентальным экспрессом Сидней — Перт проходило обычно. В вагонах было чисто, работали кондиционеры, народу немного. Более предусмотрительные пассажиры захватили с собой одеяла и подушки: из двух кресел можно было сделать удобное ложе для сна. Утром начались сенсации. Экспресс мчался через континент, вокруг, насколько хватало глаз, раскинулась оранжевая пустыня с редкими эвкалиптами и какими-то стеблями. На ветках и проводах раскачивались ярко раскрашенные попугаи, из-под колес выскакивали целые толпы кенгуру, трусцой пробегали поодиночке эму. Время от времени появлялись огромные стада овец, худых и грязных, но зато заросших толстыми шубами. Среди овец паслись кенгуру. Привыкшая видеть жирных баранов на сочных зеленых лугах, я вслух удивлялась, как это овце-кенгуриное общество не подыхает с голоду. Спутники охотно объяснили мне, что у сытой овцы много мяса и плохой мех, а полуголодная, хоть и худа, но вынослива и дает прекрасную шерсть.

    Пустыня с овцами и кенгуру была тщательно разделена — всюду тянулись заборы и сетки, между которыми иногда появлялась узкая полоса утоптанной земли, вероятно — дорога. Овцы перепрыгнуть через ограду не могли, зато кенгуру без труда меняли владение.

    Время от времени появлялась резиденция-полустанок. Владельцы огромных ферм жили не в роскошных дворцах, а в небольших домиках, сделанных из ребристых листов железа. Рядом находились резервуар для воды, ветряная мельница для электроэнергии, несколько автомашин разной масти и возраста — вот, пожалуй, и все хозяйство. Полустанок состоял из двух платформ с калитками: платформа повыше была для овец, пониже — для коров. Трансконтинентальный экспресс послушно останавливался возле этих полустанков, которые иногда не имели даже вывески с названием, принимал и выбрасывал почту и отправлялся дальше. Вокруг разливалась безбрежная солнечная жара, которую мы сразу почувствовали при пересадке в Брокен-Хилле, откуда без препятствий добрались до Аделаиды.

    В Аделаиде нам предоставили возможность осмотреть все достопримечательности города и его окрестностей. Особенно интересно было в зоопарке. Его огромная территория была разделена на кварталы по количеству штатов, и в каждом были представлены соответствующие животные. Лишь птицы были заперты в громадных клетках, да коалы находились за особой оградой. Один из них для развлечения посетителей ежедневно стоял на туристской вахте. В определенный час служитель снимал с помощью лестницы мишку с дерева и сажал на самый нижний сук. Тот уплетал эвкалипт и разрешал глазеть на себя. Все два часа вахты ему подкладывались новые порции еды — коалы питаются исключительно эвкалиптом, причем едят только один вид. Служитель защищал также мишку от нежностей посетителей, особенно от посягательств на его аппетит.

    Из Аделаиды мы вернулись в Сидней через штат Виктория. Это путешествие было менее интересным, чем первое.

    Теперь можно было поднимать яхту на слип. В назначенный день рано утром явились четыре пана. Мы были готовы и спешили — место на слипе стоило очень дорого. Но австралийцы, как всегда, не торопились, и слип освободился только к полудню. На салазках «Мазурка» поехала вверх. Подводная часть полностью обросла кораллами, гребной винт был похож на большой коралловый шар. Сразу же пошли в ход скребницы и щетки — коралл нужно счищать мокрым. Высохнув, он затвердевал и тогда убрать его невозможно.

    Через несколько часов стал виден корпус и можно было приступать к его осмотру. Первым был осмотрен клапан мытьевой воды. После его демонтажа выяснилось, что лопнул стержень клапанной тарелки. То же самое случилось с клапаном по правому борту для стока из кокпита. Остальные клапаны были целы. Главный конструктор решил повысить степень надежности работы обоих двигателей и установить на местах подвода охлаждающей воды дополнительные клапаны. На этом закончился первый день пребывания на слипе, осталось еще два. Мы ночевали на яхте. Устали чрезвычайно, и нам не мешала спать даже развлекательная деятельность расположенного поблизости ресторана.

    Весь следующий день заняла внеплановая работа: оказалось, что необходимо сменить все пятьдесят шурупов на плите заземления радиотелефона. Работа вроде бы простая, но очень трудоемкая — доступ изнутри яхты был невероятно труден, к тому же старые шурупы нужно было высверливать. Но благодаря этой работе «Мазурка» приобрела нового, очень полезного поклонника — владельца магазина яхтенного оборудования. Он не только поставлял нам нужные детали для ремонта, но приходил лично с предложением помощи и ценными советами — настолько ему нравилась «Мазурка». Кроме того, он прекрасно знал яхтенное дело, был добрым духом многих яхтсменов дальних трасс. Их услугам предлагал богато оснащенный магазин, а при необходимости и собственный дом. Под его опекой готовил свой беспримерный рейс вокруг Антарктиды Дэвид Люис.[7]

    На последний день оставалась только покраска корпуса. Это пошло быстро — работали в четыре кисти. Но именно в этот день явились механики с отремонтированным двигателем. Увидав яхту на слипе, они очень огорчились, так как решили, что в таком положении поставить и смонтировать двигатель невозможно, учитывая его вес и трехметровую высоту слипа. Но мы не хотели выпускать их из рук, зная по опыту, что в следующий раз они могут появиться здесь опять через квартал. Муж стал убеждать механиков, что постановка двигателя на яхту, находящуюся на слипе, — технически разрешимая проблема. После недолгого сопротивления они согласились попробовать, очевидно, доверяли действиям джентльмена из Польши. Тот велел найти длинную доску и приставить ее к борту в районе носового люка. Затем мужчины толкали двигатель по доске, а я тянула его фалом стакселя. Тем же фалом опустили установку в форпик. Механики оживились и в почти экспрессном темпе смонтировали двигатель. Осталось только проверить результаты трехмесячного пребывания его в ремонтной мастерской. Покрашенная «Мазурка» могла съезжать на воду.

    Непрерывная ремонтная и представительская деятельность почти не оставляла времени на туризм. Мы были свободны, как правило, вечерами и пытались знакомиться с Сиднеем в темноте. Однако многого мы не достигли: пешком далеко не уйдешь, а наши знакомые могли покатать нас лишь в субботу или воскресенье. К тому же в жаркое время в душной машине долго было трудно выдерживать, поэтому охотнее всего мы ездили на великолепные пляжи. Там мы с удовольствием не только купались, но и наблюдали за обычаями австралийцев. Лишь в марте мы смогли посетить окрестные заливы — Ботани-Бей, Брокен-Бей и другие. Брокен-Бей был особенно хорош для пешего и водного туризма.

    К сожалению, настал грустный день отъезда мужа. Даже погода изменилась — стало пасмурно и ветрено. Сокращение экипажа наполовину было очень чувствительно. Но отъезд уже невозможно было откладывать. Опять мы с Альбатросом остались одни, хотя моя «семья» на яхте увеличилась на три коалы и кенгуру.

    Вернувшись с аэродрома, я пошла за утешением на соседний катамаран «Снупи» к молодой английской чете, совершавшей кругосветное плавание. В Новой Зеландии в семье прибавилась дочь Патти, которой в Сиднее исполнился год. Любимым ее занятием было хождение по палубе, часто сочетаемое с вываливанием за борт. Ее внеплановые купания ничуть не волновали молодую маму — она просто вытаскивала ее из воды и пускала на палубу, не меняя одежды. Я как-то сказала ей об этом, на что она добродушно ответила, что Патти снова намочит ее не раз. Такое, совершенно выходящее за рамки нормы, воспитание приносило ребенку очевидную пользу: Патти росла крупной, здоровой и не по возрасту развитой. Ее мама не слышала о детских болезнях и трудностях воспитания. Очевидно, катамаран был прекрасными яслями.

    Наступала осень и холод постепенно выгонял яхты на север. Днем было тепло, как в польское лето, но после захода солнца резко холодало. Мы искали тепла в дружеских домах, но часто безуспешно: большинство зданий в Сиднее не отапливалось. Я закупала продукты. Меня предупредили, что в Квинсленде, а особенно в Дарвине, все намного дороже. Запасалась на три месяца пути, к сожалению, как раз до Дарвина.

    Яхта и экипаж были в полной боевой готовности. Однако в намеченный срок нам помешал уйти шторм. Нагрянул с юго-востока, а мне нужен был с юго-запада, и превратил все побережье Нового Южного Уэльса в огромную быстрину. Некоторые яхты, пренебрегшие штормовым предупреждением, затонули. Мне много раз советовали держаться от берега на расстоянии одной-двух миль во избежание действия встречного течения. Правда, это требовало непрерывного бдения, но последний шторм научил меня осторожности.

    Я следила ежедневно за прогнозом и уловила нужный момент. Очередной антициклон, идущий к Большому Австралийскому заливу, нес юго-западные ветры и, следовательно, старт.

    На север в теплые края

    Тасманово море встретило меня регулярной «семеркой», к счастью, с суши. «Мазурка» шла быстро — волнения не было, течение, приторможенное ветром, не мешало. Мне хотелось проскочить это море одним махом — оно имело дурную славу. Ни одному из известных мне яхтсменов не удалось миновать его без сопровождения хотя бы одного шторма. Антициклоны, проходящие над Большим Австралийским заливом либо над континентом, дули в сторону экватора штормовым и совсем не жарким ветром. Но именно этого ветра ждали в Сиднее все. Зимой в тропиках ураганов не бывает. Этим летом прошли три урагана, один снес два небольших городка и две деревни близ залива Карпентария, другой блокировал порты Квинсленда на несколько дней. На север решительно лучше плыть зимой.

    Стало по-зимнему холодно, ночью температура снижалась до 5 °C. В полночь прошла траверз Ньюкасла. Западный ветер колебался от умеренного до весьма свежего, так что весь день был заполнен сменой парусов. Я убегала как можно дальше на север, не ожидая, когда ветер переменит направление на восточное и вместе с течением заставит «Мазурку» галсировать. Ловко удалось обойти мыс Крауди-Хед и достичь мыса Токинг-Пойнт. С этого места началась лавировка против ветра и течения. Место не было роковым — просто антициклон докатился до восточного побережья Нового Южного Уэльса и на несколько часов установилась солнечная погода с переменными ветерками, поддувающими с разных сторон. Некоторое время я раскачивалась на мертвой зыби и разглядывала вход в Порт-Маккуори. В хорошую погоду он был безопасен и меня охватило непозволительное отпускное настроение: не войти ли в него и не выспаться ли? Однако радио Сиднея прогнозировало сильный ветер с севера, а с ним возникала угроза длительной вынужденной стоянки. Пришлось погасить нечестолюбивые желания.

    Я добавила кливер на основном штаге и медленно поплыла в сторону мыса Байрон. Себе и «Мазурке» объяснила, что наверняка немного отдохнем в Кофс-Харборе. Но на следующий день стало так хорошо дуть с кормы, что я подняла еще большую геную и решила отложить сон до Баллины. Мыс Байрон все время искушал: эта дальше всех выдвинутая на восток точка Австралии вынуждала придерживаться северо-восточных курсов, а я хотела бы на север. Мне казалось, что так ближе к цели. Сразу после выхода из Сиднея я сказала «Каурке», что теперь мы плывем домой и каждая миля в нужном направлении приближает нас к Гданьску. Только бы проскочить мыс Байрон.

    Мыс появился на шестой день плавания. Я без сожаления прошла мимо входа в Баллину — мне уже виделись солнечные пляжи Квинсленда и скорая замена тяжелой двойной штормовки нарядом, который мне больше к лицу. Потерплю еще сутки до цели. Но после полудня ветер повернул к северу, стал крепчать, давление поползло вниз. Налетели черные тучи, начался северный шторм, и мечту о солнечных пляжах пришлось оставить. Сменила паруса на тяжелый кливер, а галс — в сторону от суши. Если мыс Байрон не желал пускать нас прямо, то следовало его обойти. Несколько часов уходила от берега, а потом до рассвета спокойно спала. Каботажное плавание утомило меня достаточно и я решила, что имею на это право после коротких дремок в течение недели.

    Утром давление продолжало падать, к шторму присоединился проливной дождь, усилило свою деятельность течение. Море стало горбатым, видимость уменьшилась до мили. Я прослушала утренний прогноз погоды и дала обмануть себя, как ребенок. Поскольку ни Сидней, ни Брисбен не обещали для этого района скорости ветра более 25 узлов, я посчитала, что 45 узлов на моем анемометре скорее всего ошибка. Легла на правый галс, т. е. в сторону суши. Большей глупости в этих условиях в южном полушарии сделать было нельзя. Тем более, что идти на север мне было все равно каким галсом — только левый был безопаснее. Но мое «мудрое» решение привело к тому, что через два часа я на полном газе въехала в эпицентр циклона. Скорость ветра подскочила до 50 узлов, кругом выло, лило, свистело, черные тучи лезли на топ, а серые волны на палубу. Я достала с полки книжку с описанием погоды в этом районе в мае и пыталась вычислить, сколько часов может длиться такой шторм.

    Мои научные изыскания прервал… спасательный плот. Какая-то особенно вредная волнища перелезла через борт, повалила «Каурку» на бок, и основное спасательное средство дало стрекача. Я выскочила в кокпит, потом на корму и даже довольно ловко и быстро водворила его на место. Пригодился приобретенный в Карибском море опыт. Я решила, что у меня все же слишком большая скорость и, очевидно, нужно сменить паруса на штормовые. Вернулась в каюту, чтобы натянуть на свой летний наряд штормовку. Но оказалось, что и внутри можно отлично согреться: все содержимое наветренного борта, т. е. правого, который служил в основном складом, перекочевало на пол и противоположный борт. Злясь на собственную глупость, я принялась все собирать и рассовывать по местам. На это ушло полдня. К вечеру ветер ослаб до 6 баллов и повернул на запад. Я снова была у мыса Байрон — за сутки не продвинулась вперед ни на милю, лишь устроила внеплановую уборку на яхте.

    Дальше плыть стало очень приятно. При умеренном южном ветре я миновала Данджер-Пойнт и ночью Кулангатту на высоком обрывистом берегу. Наконец яхта шла вдоль берегов солнечного Квинсленда. Залив Моретон окружали длинные песчаные острова, выйти на которые так и манили многочисленные рекламные предложения. Австралийцы верно считают, что на знакомство с побережьем Квинсленда нужно не менее полугода.

    30 мая при стихающем ветре я обошла мыс Моретон, помогая себе двигателем. Погодные пертурбации кончились. На безоблачном небе светила огромная лунная лампа, волнения в заливе не было. «Мазурка» словно на крыльях летела ко входу в Мулулаби. Спешить было необходимо: ветер опять поворачивал на север, давление падало. Я приготовила якорь, якорную цепь и канат. На рассвете перед носом у меня уже был высокий, заросший лесом мыс, загораживающий устье реки Мулулах. Примерно час дрейфовала, ожидая полной воды, и затем по узкому проходу вошла в маленький живописный порт. По всем правилам пришвартовалась у причала. Почти сразу же появился пожилой пан с огромным биноклем в руках. Размер этого навигационного прибора свидетельствовал, очевидно, о важности данной персоны в иерархии морских властей. Он вежливо спросил, откуда и куда плыву и желаю ли я получить место у швартовного пала. Узнав, что я предпочитаю клуб, очень огорчился, стал туманно объяснять, что клуб переполнен, а на палах как раз свободно. Я ответила, что устроюсь сама и попросила показать, где душевые. Я устала, была грязной и хотела все формальности уладить после горячего душа. Перепрыгивая через какие-то ужасные ямы, добралась до душевых. Мало того, что они были неблагоустроены, так вода еще оказалась ледяной. Я молниеносно привела себя в порядок и отправилась искать клуб, где рассчитывала найти не такие спартанские условия.

    В «Мулулаба яхт-клубе» сказанное пожилым паном подтвердилось: мест нет, разве только возле борта другой яхты.

    А пока что — клуб в моем распоряжении, разумеется, с горячим душем. Я отправилась посмотреть, чем он еще богат и возле прачечной попала в объятия Дикси. Мы оба чрезвычайно обрадовались. Дикси тотчас же предложил борт своей «Паган Ли», и через час «Мазурка» была крепко к нему привязана.

    Экипаж «Паган Ли» взял меня под свою опеку. На этот раз Дикси, оставив жену и сына в Сиднее, плыл всерьез. Его и двух друзей-художников ждал двухлетний контракт на угольной шахте острова Бугенвиль. Днем мы бродили по пляжу, а вечерами сидели на «Паган Ли». Кок готовил очень изысканные и необычные, но всегда вкусные ужины, а Дикси пытался обучать свой экипаж навигации. Однако более успешно шло прослушивание музыки из фонотеки обеих яхт. На «Паган Ли» было уютно и тепло, а на «Мазурке» перед сном я догревалась плитой. Начало южной зимы было солнечным, но холодным. Днем можно было загорать, ночью же температура падала до нуля. Мы щеголяли в теплых свитерах, но босиком — нужно же было хоть чем-то подчеркнуть пребывание на солнечных берегах Квинсленда. Надеялись, что за тропиком Козерога будет лучше.

    «Мулулаба яхт-клуб» был очень гостеприимным и оказывал иностранным яхтам всяческую помощь. Пребывание «Мазурки» было использовано для рекламы клуба, а заодно и меня. Прибыли телевидение и пресса из Брисбена. «Мазурку» с капитаном снимали на палубе, в камбузе, на мачте и около парусов. Репортеры повторили то же самое, но делали снимки в розницу и задали массу вопросов. Поскольку телевизионно-прессовые сеансы у меня уже состоялись в Сиднее, мне казалось, что местные средства информации морочат всем голову без нужды. Но мне разъяснили, что Сидней — это Новый Южный Уэльс, а Брисбен — это Квинсленд, т. е. нечто совершенно другое.

    Благодаря телевизионно-прессовой кампании неожиданно появились местные поляки, в основном те, кто когда-то в прошлом или был сам спортсменом, или оставался до сих пор болельщиком. Один симпатичный пожилой пан подарил мне своеобразный талисман — браслет из камней, собранных им лично в многочисленных экспедициях вглубь континента. С его слов, браслет ожидал польку, но та, для которой он предназначался, очевидно, не появилась в его жизни. И талисман, символизирующий, может быть, надежду на счастье, достался капитану «Мазурки».

    Меня окружало большое и симпатичное общество. Австралийский яхтсмен-одиночка Джон готовился на своей маленькой «Хери» к кругосветному плаванию и пока зарабатывал Деньги на это мероприятие. Экипаж яхты «Новая» ставил новый гребной винт взамен потерянного. На этой небольшой яхте была высокая плотность населения: на ней жила семья из пяти человек — родители и трое детей. Путешествовали уже несколько лет по южным островам Тихого океана. Детишки были невероятно сообразительны, развиты и очень дисциплинированны. Как, впрочем, все встретившиеся мне яхтенные дети.

    Несмотря на приятное окружение, задерживаться здесь не имело смысла. Через неделю я покинула Мулулаби. Вышли вместе с Дикси, но наши пути расходились: я шла прямо в Маккай, Дикси собирался посетить многие порты на побережье.

    Тасманово море прощалось с «Мазуркой» спокойно и культурно — все маяки появлялись вовремя и на своем месте. На третий день миновала с северной стороны риф Леди-Эллиот и достигла южного края Большого Барьерного рифа. Стало теплее, и я уже начала мечтать о яхтенном рае среди коралловых рифов, состоящем из одних удовольствий. Мечты прервал неожиданный удар ветра с суши — юго-западный еще не закончил свои счеты. Ветер заставил не только сменить паруса на меньшие, но и бодрствовать под его вой всю ночь на палубе в штормовке, натянутой по уши. К утру было только 2 °C — и всего несколько миль до тропика Козерога.

    Днем я плыла без особых хлопот — от горы до горы и от острова до острова, держа карту на коленях. Постоянно проверяла курс и делала многочисленные пеленги. Шла по внутреннему фарватеру, не предназначенному для больших судов. К сожалению, он был обозначен более чем скромно: ориентирами служили только острова без названий на карте и навигационных знаков. Поэтому ночи доставляли массу впечатлений. Как правило, ветер из умеренного превращался в штормовой и завывал до самого утра. Кругом не было видно ни зги. Плыть на ощупь, когда справа рифы, а слева суша, не очень приятно, причем тщательное соблюдение курса вовсе не означало, что мне известно точное местоположение. Я чувствовала действие течения, но насколько оно сносило яхту с компасного курса, могла проверить только на рассвете. В этих условиях ночью я частично подменяла авторулевого. Несомненно, он был более трудолюбив и прилежен, но я зато могла предвидеть.

    На шестой день утром по трем серым островкам — Прюдо, Дабль и Пик — определила направление на порт Маккай. Сам город лежал южнее, и путеводители для туристов горячо рекомендовали пройти по реке Пионер до самого центра. Но мне хотелось в обычный порт. В полдень я увидела первый сухопутный знак — остров Флат-Топ, в северной стороне на пляже едва различила две пары желтых створов, зато мощные волноломы были очень заметны. В гавань я вошла без труда, но мне все же показалось, что для одной пары рук и глаз навигационные знаки в ней представляют определенную проблему, хотя порт был новый и современный.

    Как раз наступил отлив, швартовные палы и берега обнажились на высоту в два этажа: амплитуда прилива бывает здесь до 6,5 м. Охотно приняла приглашение пристать к борту маленького катамарана «Вума». Всегда лучше, когда кто-то другой беспокоится в такой ситуации о швартовах. Владелец «Вумы» сообщил, что основное неудобство порта — большое расстояние до города и отсутствие городского транспорта.

    Вечером я отправилась в клуб. Здесь было много яхтсменов, которые знали Большой Барьерный риф и просторы Кораллового моря, как собственный карман. Каждую пятницу в клубе происходили встречи. Обычно все собирались в баре, где пили пиво, а я, как особый гость, — пепси, причем даром. Затем, уже за столами, хозяйки подавали блюда, вероятно, национальные, главными компонентами которых были мясо в огромных количествах и картофель в разных видах. У меня они вызывали грустное недоумение: как можно так портить продукты при таких безграничных возможностях? После ужина приступали к своеобразному обмену опытом. Кто-то рассказывал о своем путешествии и показывал диапозитивы. Обычно рассказ прерывали, дополняли и комментировали те, кто тоже бывал в этих местах на яхте. Я узнала, что во время рейса многие собирали материалы и передавали их в Департамент транспорта для корректировки либо создания карт территории Рифа и Кораллового моря. Делалось это с целью увеличения степени безопасности плавания в данных акваториях.

    Клуб в Маккае также позаботился о росте моей популярности. Местное телевидение сделало о «Мазурке» передачу, а потом мы все вместе посмотрели ее в клубе.

    Приятное пребывание здесь закончилось новой встречей с Дикси. «Паган Ли» вошел в порт и незамедлительно пришвартовался к борту «Мазурки». Я выслушала необыкновенные, как всегда, приключения Дикси, о которых он рассказывал очень забавно. Еще мы посплетничали насчет системы навигационных знаков в Квинсленде, которую Дикси оценил весьма посредственно. Впрочем, у него могли быть затруднения со входом в гавань: в тот день был на редкость сильный туман. Дикси зашел сюда в надежде отремонтировать подруливающее устройство. А я на следующий день уходила. Утром оттолкнулась ногой от «Паган Ли» и поплыла в сторону острова Кесвик. Сознательно пропускала, говорят, волшебные острова Линдеман. На этот раз предусмотрительно выбирала фарватер для крупных судов. Плавание между островами Камберленд предполагало ночные стоянки. Я знала, что с какого-то момента это потребуется соблюдать в Рифе обязательно, а пока нагоняла расстояние за счет сна. Рекламные буклеты расписывали необыкновенные красоты пятидесяти двух островов Камберленд, после посещения которых у путешественников якобы исчезает желание видеть другие острова и они возвращаются на юг. Поскольку я хотела обратного, оставила их слева по борту.

    Ночью наступил полный штиль, а зимой в этой зоне штили бывают как будто крайне редко. Течение несло меня по своей воле. Это была кошмарная ночь, меня утешало то, что я не нахожусь среди хваленых островов. Утром миновала острова Линдеман, подул свежий западный ветер, повернувший затем на юг. До наступления темноты обошла остров Хук и тем самым прошла мимо всех островов Камберленд.

    Движение судов на главном фарватере было умеренным. С юго-востока шли большие волны, довольно крутые и неприятные. Мористая сторона кораллового Рифа серьезного препятствия пока не представляла, но северо-западное течение становилось уже активным, вызывая повышенную нервозность моря и вынуждая меня часто корректировать курс. К утру была на широте Боуэна, но сюда входить я не собиралась.

    После спокойного дня и довольно ветреной ночи я оказалась у мыса Кливленд. В глубине залива виднелся Таунсвилл. Мне стало радостно — миновала уже 20° южной широты. Фарватер к Таунсвиллу был очень длинным. Ветер почти стих, и я шла по нему около двух часов. Последнюю сотню метров и вход в узкие воротца решила одолеть на двигателе. Не очень спортивно, но быстрее. Спустила паруса, включила мотор. Через несколько минут заметила, что на шкале измерителя температуры охлаждающей воды стрелка перешла с зеленого поля на красное и замерла на краю. Руководствуясь здравым смыслом, я выключила двигатель. Поставила грот, геную и начала маневрирование в миниатюрном заливе, а затем в речке Росс шириной 50 м, разумеется, при встречном течении, достигавшем местами двух узлов. Опасаясь, что это будет продолжаться бесконечно долго, в бассейне порта снова включила двигатель — под личную ответственность.

    Порт был забит яхтами и катамаранами. О том, чтобы пришвартоваться к палу, не могло быть и речи — якорное место было перенаселено сверх нормы. Вдоль всего неприглядного причала выстроились многорядные «плоты» из яхт. Таунсвилл — самый крупный после Брисбена город на северо-восточном побережье. У него имелись честолюбивые замыслы превратиться в будущем в развитый промышленный центр. Но пока гавань никак не соответствовала этим планам, особенно та ее часть, которая предназначалась для малых судов.

    Мне не хотелось перетруждать двигатель — неизвестно, что с охлаждением, и я прикорнула возле новозеландской яхты «Челленджер». Иного выхода у меня и так не было: этот «плот» состоял всего из двух яхт. Экипаж моего плавучего причала вышел из Окленда в кругосветное плавание. «Челленджера» строили сами. Первую длительную стоянку устроили в Сиднее — зарабатывали на следующий этап. Непременно хотели добраться до Европы, особенно привлекала их Норвегия.

    Нора охотно взяла на себя роль экскурсовода. Мы укрепили веревочную лестницу на набережной, и выход на берег по трехметровой стенке был обеспечен. Потом Нора повела меня в помещение, которое служило городской баней. Здесь мылись все, но, кажется, не убирал никто. Сверкая чистотой, мы отправились осматривать город. По австралийским меркам Таунсвилл был средневековым городом — ему уже исполнилось сто лет. Тем не менее, вторым Римом он не был, и мы начали и закончили осмотр магазинами. Я узнала, где можно пополнить запасы продовольствия.

    Лишь одного я не смогла здесь сделать — отправить морскую почту с «Мазурки». На главпочтамте категорически отказались принять к отправке письма с польскими марками, хотя на них стояли все нужные печати. Почтовая дама намекнула, что я намереваюсь обмануть ее и тем самым нанести ущерб казне Ее Королевского Величества. Напрасно я объясняла, что морскую почту придумали сами англичане, дама стояла на том, что такие письма можно отправлять только с иностранного судна, подписанные капитаном и им лично представленные. Убедить ее, что в моем случае все так и есть, не удалось: смотрела на меня с подозрением и оставалась при своем мнении.

    У меня было еще одно важное дело — проверка системы охлаждения двигателя. Сервисную службу искала два дня. Механик явился, сияя улыбкой, выслушал с умным видом мои жалобы, велел завести двигатель и… беспомощно развел руками. С его точки зрения двигатель был в идеальном состоянии. Я тоже так считала, но хотела бы знать, что означает такая высокая температура охлаждающей воды. К сожалению, механик также хотел бы знать, но смог лишь утешить меня заверением, что эти двигатели очень надежные, кроме того, на яхте, где главным движителем являются паруса, мотор используется редко. Поэтому, если он даже и выйдет из строя, то, очевидно, не скоро, так что я успею доплыть до Африки, а возможно, и до самой Польши. После этого выписал чек на 20 долларов и с улыбкой распрощался. Я еще должна была везти этого прохвоста на плоту к причалу.

    Я решила двигаться дальше на север, коль скоро мне пророчили доплыть хотя бы до Африки. Узеньким фарватером вышла в залив Кливленд. Весь день дул переменный слабенький ветер, было мокро. А какие надежды он подавал во время стоянки — прямо голову отрывал! Ночь предстояла явно штилевая, и я без сопротивления направилась к якорному месту возле острова Магнетик. Оно было населено не густо, но для ночлега это не имело значения.

    На следующий день с утра подул довольно сильный ветер, я нагоняла упущенное время и без особых угрызений совести проходила мимо красивых островов и городков. Судя по приобретенному опыту, их очарование было спорным, а вход в порты был доступен только в приливы. Так остались за кормой острова Пальмовые, Хинчинбрук, Иннисфейл…

    На отрезке Таунсвилл — Кэрнс погода стала выравниваться. Я входила в южную зону пассата. Ветер почти не менял направления, но его скорость из-за близости суши сильно колебалась. Особенно пассат нервничал вблизи высоких островов и возвышений на берегу. Днем было солнечно, но уже стали появляться низкие серые тучки, шедшие в сторону суши, с мимолетными дождями, основательно снижавшими видимость. Нужно было непрерывно караулить на палубе, часто выручать авторулевого. Курсы на картах давались с трогательной точностью и так же точно требовалось их соблюдать. Ночи были ясные, звездные, а луна служила даровой лампой.

    На третий день плавания я достигла к вечеру острова Фицрой, который находился почти у входа в Кэрнс. Но к порту вел фарватер через очень мелкий залив, почти полностью осыхающий при малой воде. Фарватер был прилично, для Квинсленда, обозначен, но мне не хотелось искать ночью тоненькие белые столбики с тусклыми огнями. При вхождении в порт хватало дел и без того. С якорного места у Фицроя кто-то призывно сигналил фонариком, но я при свете луны подошла к другому месту — в Миссьон-Бей и, найдя нужную глубину, бросила якорь. Стоянка вроде спокойная, дно илистое, можно безопасно спать.

    Утром направилась в сторону порта. Ветер изменил направление, дул с берега, так что я тащилась по фарватеру короткими галсами против сильного речного течения. Пришвартоваться оказалось негде — все палы были заняты. Впрочем, я не считала это большим несчастьем — перспектива грести на плоту через широкую реку и, как потом выяснилось, при сильном ветре, была малозаманчивой. Я выбрала большую зеленую яхту, которая была пришвартована к борту еще более крупного судна, стоявшего возле главного причала. Получив согласие экипажа, быстро пришвартовалась к зеленому «Спектруму», яхте из Брисбена.

    Стоянка оказалась для меня удобной и очень приятной. Портовые власти предоставили яхтсменам, что могли. Душевыми, построенными для портовых рабочих, мы могли пользоваться после полудня. Это был один общий зал с кабинками без дверей, расположенными вдоль стен. При вынужденном совместном купании каждый завешивал вход в кабинку тем, что имел. Кроме того, негласный этикет предписывал подтверждать сам факт купания громким пением. До позднего вечера в зале раздавались радостные вопли любителей чистоты. Вода в душах была холодной, поэтому никому не угрожало пропеть или прослушать целую оперу.

    Однако я не хотела медлить с выходом, понимая, что дальше плыть будет труднее. От Кэрнса до Куктауна и далее коралловые рифы располагаются близко к берегу. С навигационными знаками уже сейчас было довольно проблематично, напрасно ожидать лучшего. При экипаже в одну персону нужно было отказаться от плавания ночью, а это означало, что меня ждало впереди несколько десятков стоянок. Я начинала тосковать по открытому океану.

    Большой Барьерный риф

    Позади осталась уже добрая половина пути по Рифу, а плавание всерьез начиналось только сейчас. Я надеялась проскочить от Кэрнса до Куктауна за сутки, но этому помешал пассат. Ветер отражался от высоких берегов и создавал сильные помехи. Прогноз погоды заставил меня искать на ночь убежище возле островов Лоу, к которым я подходила прямо против рыжего солнца. Об этом якорном месте я располагала достаточными сведениями, подход облегчал высокий маяк. Там уже стояли два небольших траулера, потом подошли еще две яхты — «Франда II» и «Илла», обе новозеландские. Я провела с экипажами обеих яхт два чудесных вечера. Другие суда задержал в пути пассатный шторм.

    Якорное место было отличное — якорь держался словно замурованный. Риф, соединяющий два острова, успешно сдерживал напор волн. Однако низкие мангровые деревья и редкие пальмы совершенно не защищали от ветра и он гулял над палубой без малейших преград. Перед Куктауном было еще одно такое же место — возле острова Хоп, к которому я и направилась, надеясь достичь его до наступления темноты. Однако в течение всего дня ветер был слабеньким и до острова я добралась лишь перед самым заходом солнца. Не рискнула искать вход в глубоком проливе между рифами — ошибка на метр могла стоить посадки на один из них. Поплыла дальше — в сторону мыса Арчер-Пойнт, но уже при усиливающемся ветре. Единственным местом, где можно было приютиться до Куктауна, оказался маленький заливчик за мысом, вход в который указывал освещаемый створ. До якорного места я добралась в полной темноте. И сразу же поняла, насколько предыдущая стоянка была спокойнее и удобнее. С высоких гор и мыса ветер обрушивался на воду с силой шторма, прибрежные водовороты кружили яхту во все стороны. Я трижды бросала якорь, пока он не зацепился прочно за грунт. На всякий случай приготовила второй якорь с канатом и цепью. Всю ночь помогала «Каурке» двигателем удерживать нос по ветру и держала наготове паруса. Меня беспокоила близость скал с подветренной стороны. Я понимала, что если якорь сорвется, то на отход от берега у меня будут считанные минуты.

    На рассвете попыталась удрать с этого наветренного места в более спокойное, как я думала, — в порт Куктаун. Я уже заметила, что перед восходом солнца пассат наименее активен. Однако не успела. Пока поднимала якорь, орудуя носовой и фаловой лебедками, ветер усилился. Я не смогла вытянуть яхту при таком сильном ветре и течении, а вырывать якорь двигателем побоялась — было бы жаль потерять такой надежный элемент моего оборудования. Весь день делала жалкие попытки вырвать якорь, но безрезультатно. Настала ночь, которая ничем не отличалась от предыдущей. Только от постоянной вахты на палубе у меня стало двоиться в глазах.

    Я затаилась до момента, когда чуть забрезжило. Ветер ослаб до пяти баллов, налезло полно дождевых туч, начало капать. Целый час я работала попеременно в двух местах на двух лебедках, выбирая цепь и канат. В шесть утра была свободна. Ветер опять окреп, пошел дождь, видимость уменьшилась до мили. Я знала, что перед Куктауном лежит риф Губбинс, хорошо оборудованный дневными знаками и локаторами. Высмотрела эти знаки на воде, потом увидала высокий холм, рядом с которым находилось устье реки Индерв, где был расположен Куктаун. С трудом разглядела в бурлящей воде один красный и два черных шара, громко названных фарватерными буями. Створов не было видно, но зато я увидела «Франду II» — она прошла в сторону якорного места. На этот раз я бросила якорь с облегчением — все-таки была в порту, место для которого выбрал сам капитан Кук.

    Когда-то Куктаун был самым населенным местом в северном Квинсленде. Открытие золота на реке Палмер привлекло сюда множество людей — население города выросло до пятидесяти тысяч. В нем построили десятки отелей, ресторанов, банков, железную дорогу. Но кончилось золото, кончился и город. «Мазурка» стояла в деревеньке с населением в пятьсот человек.

    Глубокий антициклон над Большим Австралийским заливом превратил побережье северного Квинсленда в невероятно ветреное место. Несколько дней между Кэрнсом и Торресовым проливом держался шторм. Обрушивающиеся с близлежащих гор ветры пытались сорвать яхты с якорей. Я не раз обсуждала с экипажами «Франды II» и «Спектрума» вопрос о том, правильно ли знаменитый Кук выбрал место для порта. Правда, большого выбора у него и не было: от рифа, где разбился «Индерв», ближе всего было тянуть его гребными лодками до устья реки. Рядом росло достаточно леса для ремонта судна, а пресную воду доставляла река. На ее берегу сейчас стоит небольшой памятник, увековечивший место высадки Кука в Австралии.

    Порт был тихий, почти мертвый — в нем стояло несколько рыболовных катеров и яхт. Большим судам сюда нечего было заходить, да они и не смогли бы этого сделать. В эту сумасшедшую погоду уже появились первые жертвы. Об этом сообщил начальник полиции Рэй. В Квинсленде полиция становится координационным центром во время угрожающего положения. С мористой стороны Большого Барьерного рифа была обнаружена яхта, лежавшая вверх дном. Экипаж нашли только через шесть дней на одном из островков в крайне тяжелом состоянии. Затем поступило сообщение о красной яхте-призраке, дрейфующей без экипажа вдоль побережья. Все это нервировало, и я старалась как можно подробнее расспросить рыбаков о дальнейшем пути, особенно о якорных местах. Рыбаки на все смотрели проще и обычно при ветре более четырех баллов уходили с лова — якобы переставала брать рыба. Поэтому в Куктауне всегда было полно рыболовных катеров, что, впрочем, не огорчало ни экипажи, ни местных продавцов пива.

    После выхода из Куктауна у меня начался новый этап плавания — под знаком якоря. Ежедневно побудка на «Мазурке» наступала до рассвета, так как в путь необходимо было отправляться с восходом солнца. Для этого имелись две существенные причины. Во-первых, до захода требовалось достичь очередного якорного места: раз проигранная гонка со временем у острова Хоп и поиск стоянки в темноте у мыса Арчер-Пойнт научили меня не пренебрегать этой проблемой. Во-вторых, на рассвете пассат был самым слабым и именно в это время операция снятия с якоря становилась реальной. На всякий случай я всегда приготавливала паруса и включала двигатель и только после этого начинала тянуть якорный канат. В зависимости от глубины приходилось вытягивать от десяти до сорока метров. Больше всего хлопот доставляла цепь, вставленная между канатом и якорем. Она образовывала на барабане лебедки замысловатые узлы, норовила покалечить руки и ноги, хотя я всегда одевалась и обувалась. Решающим был момент отрыва якоря от дна. С этой минуты надлежало действовать в молниеносном темпе: тотчас же втянуть тяжеленную штуку на барабан, заклинить цепь, уложить оставшийся кусок красивыми витками, свернуть и обезопасить десятки метров якорного каната, поставить паруса, установить подруливающее устройство и лечь на курс в сторону ближайшего навигационного знака. Обычно якорные места были маленькими, всегда вблизи берега и коралловых рифов, и затянувшийся дрейф мог бы кончиться наездом на одно из этих неприятных навигационных препятствий.

    За курсом нужно было следить очень тщательно, как и за каждым рифом и островком, мимо которых я проходила. После Куктауна островков стало намного меньше, скорее, это были заросшие атоллы, окруженные намного превосходящими их по размерам подводными рифами. Зато количество самих рифов значительно увеличилось. Более благожелательные из них выставляли при малой воде кусочек себя в виде песчаной косы, менее благожелательные ждали под водой навигационного просчета. Этого я делать не хотела и, сидя на рубке с картой, наблюдала за курсом «Мазурки» и местностью. Однако с видимостью было неважно: пассат приносил короткие интенсивные дожди, которые заслоняли весь свет. Именно в таких условиях я встретилась нос к носу с судном в воротцах между двумя островками: они были, разумеется, прекрасно обозначены и разрисованы… на карте. Я же не видела ни судна, ни знаков, ни островков, хотя был полдень.

    Такое занимательное, полное неожиданностей плавание продолжалось по десять часов в сутки. Ветер тоже любил побаловаться: от умеренного перескакивал к штормовому, потом исчезал, начинал капризничать, меняя направление, и снова ударял с силой. К середине дня он крепчал основательно, а перед заходом солнца начинал стихать, с тем чтобы вечером и ночью до самого рассвета закрыться на переучет. В открытом океане это было бы прекрасное плавание. В Рифе же я чувствовала себя словно в кастрюле с овощным супом, с той лишь разницей, что кораллы были намного тверже морковки.

    Кульминационным моментом такого беспокойного дня являлся подход к якорному месту, что каждый раз было для меня головоломкой. Я скоро приспособилась к тому, что сильный пассат с кормы превращался в шторм противоположного направления. Главная задача заключалась в том, чтобы выбрать наиболее подходящее место для стоянки. Оно должно было быть максимально близко к берегу или рифу, чтобы служить призрачной защитой от ветра, но при этом не должна была возникать опасность наезда на них. Кроме того, такая близость должна была защищать от действия волн, заламывающихся на концах препятствия, и одновременно не мешать маневрированию и обеспечению достаточной глубины при поворотах яхты под влиянием сильных приливно-отливных течений. Найти место, удовлетворяющее всем этим требованиям, удавалось не всегда, тем более, что маневрировать приходилось в ограниченном пространстве и при сильном ветре.

    Выбрав наконец подходящее место, я бросала якорь. Тотчас же готовила паруса для постановки, много раз проверяла, как держит якорь, регулировала длину якорных канатов: яхта должна была быть готова в любой момент к сиюминутному отходу. Затем разрабатывала трассу на следующий день, выбирала пункт назначения и была свободна. Обычно это был уже поздний вечер. Теперь можно было поесть, попить и отправляться спать. Якорные места давали весьма иллюзорную защиту. Если островки были низенькие, то ветер гулял по палубе, если высокие, то обрушивался на воду со скоростью, намного большей, чем на открытых пространствах.

    Довольно удобно было стоять в период отлива, хотя у меня замирало сердце при мысли о том, какое сильное течение ставит яхту перпендикулярно якорному канату. А во время приливов вода вокруг корпуса начинала кипеть: встреча приливных волн с ветровыми взбалтывала море до белизны. Это плавание в миске с рифами было весьма далеким от океанического комфорта. В открытом океане все было логично, все определялось теми или иными метеоусловиями. Водная пустыня была равнодушна и великолепна. А тут — выжженный солнцем серый безлюдный берег по левому борту и желтые клочки по правому производили угнетающее впечатление. Земля — место для человека, и отсутствие на ней следов его деятельности было неестественно и пугало. Я решительно не годилась в первооткрыватели и исследователи.

    После Куктауна первая стоянка была за мысом Флаттери. Отсюда Австралия вывозит песок на экспорт. Большие суда стоят здесь на рейде, а маленькие, странные на вид баржи, подвозят к ним груз и возвращаются к миниатюрной набережной. Кроме нее и песчаного карьера практически больше ничего нет. Все население — вроде бы 15 человек. В восточной части заливчика — якорное место для яхт и рыболовных катеров. Катера прячутся тут от непогоды, а экипажи отсыпаются. На ночь они уходят в море, а с восходом солнца возвращаются. Флаттери — высокий, покрытый лесом мыс. Осадка не позволила мне бросить якорь неподалеку от большого пляжа, где стояли катера и на меня дуло так, словно неподалеку работал компрессор. Но зато на этом песчаном карьере мне была передана из Польши телеграмма, которая не застала меня в Куктауне. Я тотчас же выкинула из памяти все свои претензии к почте Квинсленда.

    Следующая стоянка была за островом Ховик. Путь к нему проходил мимо островка Кокет, где было также неплохое якорное место. Но останавливаться возле него я не хотела — совсем недавно здесь разыгралась трагедия. Трое яхтсменов в шторм разбили яхту на рифах, и шесть дней штормовой пассат и течение носили их на маленьком тузике, пока не прибили к этому островку. Тут они нашли речушку с пресной водой и больше ничего. Самый молодой из них был поражен ядом какого-то моллюска. Его отец, в полном отчаянии, совершил, вероятно, варварский для цивилизованного человека поступок — вывел из строя маяк. Но это был единственный способ привлечь внимание к островку. Действительно, уже первое проходившее вблизи судно передало предостережение остальным, что маяк Кокет не горит. На следующий день к островку подошло маленькое суденышко, чтобы выяснить причину аварии маяка. Оно подобрало потерпевших крушение, однако сняться с якоря ему помешал штормовой пассат. С судна передали сообщение в Канберру, и ближайшее на трассе судно направилось к Кокет. Яхтсменов перенесли на это судно, и оно с максимальной скоростью направилось в Брисбен. Но парня уже спасти не успели.

    Ховик — большой остров континентального происхождения, средней высоты, обросший рифами. Я шла в полуметре от них и досыта налюбовалась их видом вблизи, который наполнил меня решимостью сделать все, чтобы моя «Каурка» здесь не пострадала. Якорное место оказалось глубоким и сверх ожидания удобным, мешала лишь близость фарватера. Хотя я зажгла огонь, тем не менее все время проверяла длину якорного каната в опасении, что какое-нибудь судно налезет на корму. На рассвете, вытянув на палубу сорок метров каната, восемь метров цепи и якорь весом в двадцать килограммов, я покинула Ховик без сожаления. Как, впрочем, миновала и Батерст-Бей, в котором когда-то, еще в конце прошлого века, мартовский ураган уничтожил целую флотилию люггеров с экипажами, а также другие островки. Я, правда, ураганов могла не опасаться — плыла в июле.

    Решила остановиться между островами Флиндерс. Едва я успела бросить якорь, как услышала, что радио Таунсвилла требует сообщить, жив ли экипаж «Мазурки». По установившейся практике все малые суда были обязаны во время плавания по Рифу, особенно в его северной части, ежедневно сообщать свои координаты ближайшей береговой станции. Если от яхты или катера не было вестей три дня, то полиция начинала поиск. Я совсем забыла об этой элементарной обязанности, занятая слаломом между островами и рифами. Быстро передала о себе все сведения. А в душе был очень приятно, что кто-то заботится о таких маленьких и малозначащих судах.

    Рыбаки из Куктауна советовали мне после островов Флиндерс идти в направлении острова Баркит. Этот день плавания оказался единственным, полностью соответствующим рекламным буклетам об австралийском рифе. Было тепло, светило солнце, на голубом небе сидели симпатичные белые барашки, отражаясь в голубой воде. Дул ровный умеренный пассат, к вечеру он даже несколько ослаб и до острова я доплыла уже при последних его дуновениях. От заходящего солнца, светившего мне в спину, все стало розовым. Остров, покрытый деревьями, почти целиком выступал из воды, высотой был не больше мачты «Мазурки». Словом, навигационная мечта в этой акватории. На якорном месте стояло множество катеров, нашлись знакомые из Кэрнса. Мне подарили на ужин огромную свежую рыбу. Рыбаки предсказывали на ближайшие дни хорошую погоду. Еще в Куктауне мне говорили, что после мыса Флаттери пассат должен быть более ровным.

    На рассвете «Каурка» на полных парусах направилась дальше на север — мне хотелось как можно скорее пройти внутренний фарватер Большого Барьерного рифа. Очередное якорное место за островом Моррис оказалось совершенно безлюдным. У меня не возникало желания осматривать этот плоский островок, заросший одичавшим сизалем, с единственной высокой пальмой. Тем более, что на палубе, кроме Альбатроса, оставить было некого, а сильное течение и крепнущий ветер не обещали очень спокойной ночи.

    Утром вместо завтрака снова нужно было вырывать якорь. Он как-то странно сопротивлялся, но явно не из-за грунта — просто я совсем обессилила. Здравый смысл подсказывал мне, что нужно остановиться и отдохнуть. Но он же одновременно и подгонял меня. Стоянки за островками с переменными ветрами и так не давали возможности отключиться полностью. Этакий крутящийся на воде дом отдыха с ежечасной проверкой его адреса гораздо больше заставлял нервничать, чем плавание вперед. Стоянка являлась фактически отступлением, а путь на север приближал к открытому океану, которого я не могла дождаться.

    Якорное место за островом Найт было подробно описано в большой и малой лоциях. Большая содержала указания только для больших судов, малая предназначалась для яхтсменов, ее составил яхтсмен-австралиец, который много лет плавал по Рифу. Подробное описание этого острова прислал мне также муж в письме в Таунсвилл. Подход к нему был труден — лежал близко к берегу с его подветренной стороны и западнее фарватера. Несколько сот миль, пройденных по Рифу, сделали меня чувствительной к таким вроде бы незначительным тонкостям. К островам, расположенным как Найт, лучше всего подходить утром — тогда хорошо видны подводные образования кораллов. Если подходить после полудня, то полезно вести постоянное наблюдение с большой высоты. Бежевая окраска воды означает, что риф лежит в нескольких сантиметрах под водой. С палубы «Мазурки» бежевый цвет я видела против солнца на расстоянии нескольких метров.

    Остров был большим, полностью заросшим мангровыми деревьями. Здесь обитали тысячи маленьких птичек, ужасно шумных после захода солнца. Они устраивали себе на острове спальню, а утром возвращались к своим занятиям на ближайший берег. На якорном месте находился еще один рыболовный катер, экипаж которого состоял из пожилой пары и студента из Новой Зеландии. Пообщаться удалось только с ним. Шкипер был неразговорчив, вероятно, принадлежал к тому редкому сорту людей моря, которые считали яхты и яхтсменов дармоедами и помехой на воде. Надутое соседство выехало на ночь тралить.

    С восходом солнца «Мазурка», петляя между небольшими образованиями кораллов, расположенными к северу от острова, выбралась на фарватер. Слева на горизонте были видны округлые холмы мыса Дирекшен. Справа по траверзу еще светил маяк на рифе Уотервитч. Пассат перешел к восточному направлению. Под гротом и генуей я плыла в полветра к самому узкому месту фарватера возле острова Чапмен. Именно здесь «Каурку» нагнало большое судно. Вообще, суда встречались на этой трассе нечасто — в среднем одно в сутки. Среднестатистическое судно этого дня непременно должно было застать меня в узкости. На корме развивался японский флаг. Судно вежливо подождало, пока «Мазурка» миновала траверз маяка, и только после этого пошло вперед. Примерно час служило мне проводником, потом исчезло за мысом. Поскольку «Мазурка» плыла только днем, суда были приятным явлением — служили прекрасным дополнительным ориентиром фарватера. Часто они были выше стационарных знаков и их можно было увидеть намного раньше. Я не имела бы ничего против, если бы суда шли гуськом, одно за другим, только не в этом месте. Дальше начиналась большая вода. У острова Ресторейшен я спустила грот и на фордевинд поплыла прямо ко входу в залив Веймоут. Обойдя еще остров Рокки, увидела предпоследний порт на восточном побережье.

    Портленд-Роудс показался мне исключительно красивым. Разумеется, ничего общего с обычным портом он не имел — единственным удобством здесь были остатки деревянного причала. Впрочем, если бы даже причал был в лучшем состоянии, то доступ к нему загораживали коралловые рифы, вдающиеся глубоко в залив. Высокий берег, поросший эвкалиптами и пальмами, был очень зеленым. В зелени пряталось несколько домиков. Микроскопическое селение было моим ровесником, а в молодости имело даже славу маленького портика. Во время второй мировой войны он служил крупной базой американской авиации. После войны в него регулярно ходило одно небольшое судно: портик снабжал своих немногочисленных жителей, а также ближайшую миссию, где жили аборигены. Сейчас от него осталось только сонное малюсенькое селение с пенсионерами. Новая миссия контактировалась с внешним миром через Айрон-Рейндж воздушным путем. Портленд служил якорным местом для яхт и рыболовных катеров.

    Бросив якорь, я минуту размышляла, не приготовить ли плот, чтобы высадиться на берег. Мои размышления прервал пожилой пан, подъехавший к борту на тузике. Он назвался Россом Поуп и вручил мне письма. Росс был известной фигурой на побережье Квинсленда — в нескольких местах исполнял обязанности смотрителя маяка. В Портленде был кем-то вроде начальника. В почте оказалось письмо от экипажа польской яхты «Астериас», который был здесь зимой и через Росса передал поздравления для экипажа «Мазурки». Портленд явно был бы одним из самых приятных мест на трассе, если бы не мое все ухудшающееся самочувствие.

    Главная авария

    Завтра — мой день рождения, и письма, которые привез мне Росс, были для меня настоящим именинным подарком. В честь праздника я решила бросить якорь в этом импровизированном порту. Однако день рождения принес мне неожиданные хлопоты. Плохое самочувствие, мучившее меня последние дни, перешло в почечную болезнь. Располагая книжной информацией о Портленде, я считала, что нахожусь в небольшом селении, но обычном, какие до сих пор встречались на моем пути. Спросила у Росса о враче. Тот отрицательно покачал головой:

    — Врача у нас нет. Ближайший медпункт находится в миссии Локхарт. Но и там врач принимает не каждый день.

    — А можно позвонить и узнать, когда он будет?

    Росс опять покачал головой. Ближайший телефон — тоже в миссии. Даже не телефон, а радиосвязь. Письма доставляются два раза в неделю. Телеграммы передаются по радио дважды в день. Но все это — в миссии.

    — До Локхарта недалеко, — объяснял мне Росс, — поэтому собственная связь нам не нужна. Когда нам надо, мы садимся в машину и едем в Локхарт. Тебе нужен врач — поедем к Джону, он почти врач. Если что будет неясно, он проконсультируется по радио.

    Все выглядело заманчиво и просто. Поездка к Джону представлялась мне небольшой прогулкой — ведь я же ничего не знала ни об условиях жизни на далеком австралийском севере, ни о здешних расстояниях…

    Росс перевез меня с палубы на берег. На мне были короткие шорты и резиновые тапки. Был полдень и я думала, что к ужину вернусь на яхту.

    В путь мы двинулись в полном снаряжении: два водителя, защитная решетка перед капотом, мощные дополнительные прожекторы. Этот недалекий путь, или 25 миль, мы ехали два с половиной часа. Если через селеньице проходила все же так называемая дорога, то в буше она превратилась в тропу. Машина ползла по руслам высохших ручьев, вдоль берегов не существующих зимой рек. Жуткое бездорожье. Стемнело. По пути нам стали встречаться аборигены, шедшие в сторону миссии поодиночке или с маленькими детьми. Каждого шофер Дуг сажал в прицеп. До Локхарта мы добрались ночью со свитой примерно в тридцать человек.

    Джон оказался санитаром. С учебником в руках он пытался поставить мне диагноз, даже сделал основные лабораторные анализы. И решил оставить меня здесь на ночь, чтобы утром переговорить с врачом. Перед отъездом обратно Росс заверил меня, что завтра днем присмотрит за «Мазуркой», а вечером вернется сюда за пациенткой, т. е. за мной.

    Утром все решительно переменилось. Врач из «службы летающих докторов» — скорой авиапомощи — распорядился доставить больную в ближайшую клинику, т. е. в Кэрнс! Сам прилетит за мной на самолете. Таким образом, всего за два часа мне предстояло вернуться снова туда, откуда я так старательно плыла целых три недели! Было от чего прийти в полное отчаяние. Что натворит в мое отсутствие «Мазурка»? За весь свой долгий путь я расставалась с ней не больше, чем на пару дней. Но и тогда она находилась в надежном и безопасном месте. А стоянка на якоре среди рифов представлялась мне весьма сомнительной с точки зрения безопасности. Джон уверял меня, что жители Портленда не раз опекали яхты, оставленные на время. Но это была не какая-то неизвестная мне яхта, а моя «Мазурка»! С врачом спорить бесполезно — у него медицинские показания. На скорой авиапомощи я возвращалась на юг. Против главной аварии — аварии человека в одиночном плавании — рецепта я не придумала…

    Внеплановое посещение австралийской клиники прошло очень быстро. Уже через два часа после приезда были сделаны все необходимые анализы. Я лежала в чистой постели, у изголовья стоял большой кувшин с водой — мне нужно было непрерывно пить. Врач был очень недоволен тем, что организм капитана «Мазурки» сильно обезвожен, и на эту тему мне пришлось выслушать немало упреков. Окончательное решение о состоянии моего здоровья и о дальнейших действиях должен был принять на следующий день специальный консультант.

    На следующий день к моему лечению подключилась Польша. Здановский сообщил по телефону из Сиднея весть, которая сняла с моих плеч основную тяжесть — расходы на лечение. Мне надлежало только скорее выздоравливать. Это очень подняло мой дух. В клинике делали все, что могли, впрочем, лечил меня весь Кэрнс. Приходили яхтсмены — местные и с яхт, стоявших в порту. Гостевых визитов к больной не было — все предлагали конкретную помощь. И если бы не постоянное беспокойство о «Мазурке», все было бы прекрасно.

    Консультант устроил небольшой переполох. Он заявил, что сиюминутная смерть мне не угрожает, но он не советует продолжать плавание. Разумеется, последнее слово остается за мной, но заключение клиники именно таково. Несколько дней я размышляла о решении врачей и многих других вопросах. За продолжение рейса были все аргументы — семейные, личные, общественные. Счастливого финала ждала ведь не только я с «Мазуркой». Против была возможная угроза моему здоровью. Но только возможная: врачи не утверждали, что должно произойти что-то плохое, а говорили, что может произойти. В этом поединке победу одержала «Мазурка». Я решила плыть дальше.

    — Только не так скоро, моя дорогая, — охлаждал мой пыл доктор Синг. — Ты должна еще пройти необходимое лечение. Если тебе негде жить, останешься, разумеется, в клинике. Но у нас тесно, к тому же тебе незачем тратить лишние деньги. Лекарства можно принимать и дома. Тебя может кто-нибудь приютить в Кэрнсе? О возвращении на яхту, стоящую на якоре в буше, не может быть и речи!

    В Кэрнсе место, где жить, было — и не одно. Я выбрала семью, с которой познакомилась еще в Куктауне, где они отдыхали вместе с сыном. Уже тогда они мне очень понравились, особенно веселая певунья Мэри. Из клиники я попала почти в родной дом. Вот если бы еще «Мазурка» была где-нибудь поблизости…

    Мэри принялась лечить меня очень активно. Она следила за приемом лекарств и обильно меня кормила. Впрочем, ее общество и обстановка в доме тоже были прекрасным средством, способным поставить больного на ноги. Дополнительным лекарством были для меня ежедневные звонки польских представителей в Сиднее. Временами муж Мэри возил меня в порт — все же среди яхтсменов я чувствовала себя лучше всего. К тому же нас теперь объединяла общая беда: «Паган Ли» Дикси налетела на риф у Новой Гвинеи. Из скупых сведений, поступавших по радио, мы поняли, что экипаж не пострадал. Судьба яхты оставалась неизвестной — она шесть дней лежала боком на коралловых рифах, а это не могло не отразиться «на здоровье» даже более крепкого судна. Через шесть дней «Паган Ли» была снята с мели — риф на этот раз был побежден.

    С беспокойством я думала о «Мазурке». Хотя Росс и слал утешительные телеграммы, я предпочитала быть лично в Портленде. Закончив лечение, вылетела туда первым же самолетом. И на аэродроме в Айрон-Рейндж нос к носу столкнулась с Россом.

    — Твоя яхта исчезла вчера ночью. Еще вечером она стояла на месте, а утром пропала. Я послал сыновей на розыски, а сам приехал передать сообщение по радио в Канберру. Нужно организовать поиск.

    Росс был страшно расстроен, а я просто остолбенела. Пыталась вспомнить, что в таких случаях обязан делать капитан судна, но в голове у меня было пусто. Послали с Россом телеграммы во все возможные направления. Береговая станция Терсди-Айсленд уведомила лоцманов всех судов, находившихся на фарватере. Такие же уведомления получили летчики авиалинии Буш-Пайлот. К поиску должны были подключиться военно-морской и военно-воздушный флоты. Это было все, что я могла сделать.

    Тем временем Росс привел меня в дом своей знакомой из миссии Локхарт, где я должна была ждать вестей с моря и воздуха. Впрочем, связь с миром имелась только в Локхарте. Росс поехал в Портленд, надеясь узнать что-либо от сыновей.

    К телеграфисту я бегала вместе с детьми хозяйки дома ежечасно. Вестей не было. У меня не выходила из головы мысль о яхте Дикси. Но она была стальной. К вечеру в дом влетел Росс. Он сиял, смеялся и размахивал руками.

    — Все в порядке! Ребята нашли твою яхту. Была в пятнадцати милях севернее Портленда, почти у самых рифов. Они успели. Пытались буксировать ее с помощью моторной лодки, но против ветра не смогли. Тогда запустили двигатель — ведь ребята с парусами не знакомы — и вернулись в Портленд. «Мазурка» на якоре и ждет тебя.

    Мы возвращались на разбитой машине Росса в отличном настроении. Мне не мешали ни бездорожье, ни удары макушкой о крышу кабины. В сумерках я увидела «Мазурку» на своем месте, выглядела невинно, словно никогда не срывалась с якоря. Я подумала, что не в силах оценить, какая из аварий была главнее — моя или вот этой непослушной, но такой родной яхты…

    От кончика Австралии до Дарвина

    Росс заставил меня поужинать в своем доме. Был отлив и прибрежный риф все равно не пускал тузик к яхте. Только поздним вечером я попала наконец на «Каурку». Здесь все было по-старому, лишь разбросанные доски настила свидетельствовали о срочном знакомстве Джеффа с двигателем. Решила завтрашний день посвятить уборке и двигаться дальше — была уже середина августа.

    Рядом со мной качалась на якоре маленькая яхточка «Ченчэру». Я быстро познакомилась с ее экипажем. Брэд и Хэзер плыли из Сиднея в Джералдтон. Мы договорились плыть вместе до острова Терсди. Это было недалеко. Хэзер очень взволновало мое здоровье, и она обещала при необходимости мне помочь, так как была медсестрой. Я могла спать спокойно — «Мазурка» приобрела надежного спутника.

    Целый день я наводила порядок на яхте и все проверяла. Ее самостоятельная прогулка не оставила никаких следов, лишь за время моего отсутствия подаренные мне в Кернсе апельсины в огромной корзине превратились в месиво. Во второй половине дня в залив вошла военно-морская единица с понтонным десантом, который высадился на «Мазурке». Они искали пропавшую яхту. Я убедила флот, что яхта уже отыскалась, и на радостях меня пригласили на ужин.

    В течение нескольких часов понтоны подходили к берегу и выгружали в огромном количестве пиво и изделия из мяса. На берегу разожгли костер. Вокруг расположились моряки, жители Портленда и экипажи «Мазурки» и «Ченчэру». Угощение было не очень изысканным, но зато обильным. Веселились до поздней ночи. На рассвете флот отбыл на север. Брэд помог мне вырвать якорь. Я поставила парус и двинулась за флотом. Спустя несколько минут «Ченчэру» также была готова в путь. Мы назначили следующую встречу в Маргарет-Бей.

    Плыть было великолепно, даже ветер не казался мне таким сумасшедшим, как обычно, а может быть, я чувствовала себя лучше. Мы начали соревнование с «Ченчэру» — кто быстрее минует траверз Пайпер-Айлетс, а точнее маяк. При таком плавании и маленькие песчаные отмели на северо-западных оконечностях рифов казались симпатичными, вероятно, потому, что быстро оставались за кормой. Потом «Ченчэру» пошла между зелеными островами Хоум, сокращая путь, а «Каурка» честно дошла по главному фарватеру до Хаггерстоуна. Отсюда большой дугой нужно было обогнуть остров Ноб, чтобы выйти к Маргарет-Бей. На этом этапе гонку я проиграла — «Ченчэру» бросила якорь на час раньше меня.

    Якорное место оказалось отличным. Довольно глубокий залив служил хорошей защитой от волн — вода в нем была почти гладкой. Союз островов Хоум, высокого берега на мысе Гренвилл и приличного ломтя континента составил прекрасную преграду ветру. Брэд приплыл на тузике и пригласил на ужин. После ужина мы разработали план действий на следующий день. На выбор были два якорных места: Буши и Кэрнкросс. Оба — не ахти какие, за крошечными низкими островками, очень открытые, но для стоянки на несколько часов годились. На Кэрнкроссе с западной стороны был маяк, кроме того, он был чуть выше. Зато около Буши якорное место было меньшей глубины и подходить к краю рифа не требовалось. Еще мы оговорили количество и вид парусов — решили и на этот раз устроить гонку. До намеченных островков было довольно далеко, так что и без этого нужно было спешить. Договорились, что если успеем до захода солнца, то остановимся за Буши, если нет, то возле маяка на Кэрнкроссе.

    На следующий день ветра было достаточно — пассат пришел в норму. Перешел к восточному направлению и явно помогал нам достичь островок Буши перед заходом солнца. Первой пришла «Ченчэру».

    Буши представлял собой малюсенькую площадку с несколькими высокими мангровыми деревьями, пляжем для гномиков и гектаром подводного рифа на южной стороне. Я подошла к рифу довольно близко — против солнца на линии горизонта заметила его в самую последнюю минуту — и поплыла вдоль него к острову. Брэд наблюдал за моими маневрами с салинга и они, очевидно, вызвали сердечный приступ у экипажа «Ченчэру». Им показалось, что я не вижу рифа и собираюсь переехать коралловую скалу поперек. Я миновала остров и прошла еще несколько метров вперед и только тогда смогла направиться к якорному месту. И с удивлением увидела на северном краю рифа что-то круглое и голубое. Меня уже давно перестали удивлять странные формы и размеры навигационных знаков в этом уголке земного шара, но о голубом буе я еще не слышала. Впрочем, здесь и не предусматривалось никакого буя ни картой, ни лоцией. Буй оказался… Брэдом, сидевшим тут на своем голубом тузике, — таким способом он пытался предотвратить мой наезд на риф.

    Якорное место было очень беспокойным. Большая волна подкидывала яхты, а крепнущий ветер пытался сорвать их с якоря. К утру пассат достиг силы шторма, кратковременные дожди снова заслонили весь мир. Независимо от погоды нам нужно было удирать. До кончика Австралии — мыса Йорк — осталось всего 40 миль. Я уговорила Брэда плыть внутренним фарватером — рыбаки утверждали, что там гораздо меньше волнение. Мне очень не рекомендовали также плыть проливом Принца Уэльского. Мы двинулись путем малых судов, на этот раз вела «Каурка»; Брэд, несмотря на манипуляции с парусами, догнал меня только при подходе к якорному месту.

    Остров Маунт-Адолфес был виден уже с полпути. Серый песок на горизонте довольно скоро превратился в приземистую гору. Якорное место находилось в западной стороне глубокого залива, в середине которого были песок и ил, нанесенные энергичным течением. С высоких берегов на нас обрушился ветер, и обе яхты в эффектном наклоне достигли пляжа. Я бросила якорь с облегчением — последняя стоянка в Большом Барьерном рифе.

    Утром направились напрямик в сторону островов Флиндерс. Расстояние между островами Терсди и Маунт-Адолфес составляло всего 25 миль, но следовало считаться с приливно-отливным течением, которое в тот день могло достичь пяти узлов. С утра течение было встречным, и до острова Хори я плелась полдня. К тому же проглядела все глаза, высматривая фарватерные буи. Наконец случайно увидела круглый красный мячик — первый буй, затем такой же черный. Перед носом вырастал массив острова Терсди. Слева по борту был низкий остров Хорн, покрытый бушем, возле которого я бросила якорь. Останавливаться у наветренного берега острова Терсди мне не советовал никто из тех, кто знал эти места.

    Хэзер готовила прощальный ужин — отсюда наши пути расходились. Правда, «Ченчэру» тоже плыла в Дарвин, но мы не рассчитывали на частые встречи в Арафурском море. К тому же в Дарвине они не собирались задерживаться, а мне нужно было пополнить там запасы на два месяца.

    На следующий день мы собрались на остров Терсди, который несколько лет назад был экзотической базой ловцов жемчуга. Регулярной связи между ним и Хорном не имелось — нужно было ждать на берегу или моторку, которой переправляли пассажиров с приземляющихся на Хорне самолетов, или оказии. Мы дождались оказии: нас подхватил водный автомобиль, владелец которого отправлялся на работу. На тузике плыть здесь не рекомендуется: приливно-отливные течения нередко достигают одиннадцати узлов, а ветер — силы шторма, поскольку Терсди является мишенью, в которую метит пассат Южного Тихого океана.

    Городок на острове был фактически деревней. Главная улочка проходила между маленькими домиками и магазинчиками, от нее ответвлялось еще несколько таких же улочек. Было солнечно, сонно, безлюдно. Однако в крошечных барах можно было утолить жажду холодным пепси и перекусить. Владельцы не жаловались на сонную торговлю, видно дела шли неплохо. Многие из них прожили тут не один десяток лет. Мы купили свежий хлеб и огромные порции мороженого и еще немного полазали по берегу, глазея на парусные люггеры, на которых при случае можно было выбраться с острова. Ими ловко маневрировали темнокожие экипажи. Мы с Брэдом пытались высмотреть створы на выходе с якорного места. Брэду удалось увидеть белый прутик, а я так и покинула Хорн, не ведая, где установлены эти важные навигационные знаки.

    Утром следующего дня стартовать нужно было точно по часам, чтобы схватить остатки восточного течения и с его помощью обойти рифы Мэдги, расположенные посередине между островами Хорн и Терсди. К моменту изменения направления течения яхта должна была находиться между первой парой буев фарватера и двигаться на запад. Пренебрегать течением не следовало: оно было очень интенсивным — прятало под воду буи метровой высоты, а объединенное с сильным ветром служило прекрасным движителем. Несколько яхт пыталось плыть против ветра и течения, одна из них уже полгода залечивала раны после непредвиденной высадки на берег.

    В 8.30 утра 23 августа я вытянула якорь, в молниеносном темпе поставила паруса. В полветра пролетела несколько кабельтовых вдоль рифов Мэдги; в соответствующий момент сделала поворот фордевинд. Западное течение гнало «Мазурку» словно хороший мотор. Пролетела мимо буев на оси фарватера, потом через узкий пролив между мысами на островах Терсди и Принца Уэльского. В узкости вода бурлила, хотя ветер не превышал пятнадцати узлов. Черный буй, сильно наклоненный в сторону течения, остался с левого борта, маленький навигационный знак на Терсди — с правого. Между островами Хаммонд и Фридей путь расширялся. Прибор все время показывал скорость четыре узла. Прошла еще одну пару таких же знаков, оглянулась — и створа, разумеется, не увидела. «Ченчэру» летела за мной в таком же быстром темпе. Траверза острова Гудз моя яхта достигла точно через шестьдесят минут с момента входа в фарватер. За это время «Мазурка» проплыла восемь миль — пренебрегать течением было бы серьезной ошибкой. За островом Гудз течение ослабло, ветер стих, но это уже не имело никакого значения — передо мной открылось Арафурское море.

    До часу дня я сидела на палубе и с удовольствием глазела вокруг — наконец-то открытое пространство, суша далеко, не страшны больше коралловые рифы, хотя до самого выхода в Индийский океан отклоняться от фарватера не рекомендовалось. Карты любезно информировали, что несут ответственность только за то, что находится в пределах десяти миль по обе стороны от оси фарватера. Остальное пространство изучено мало или вовсе не изучено. Предостережение было обоснованно: об этом свидетельствовал случай с большой стальной яхтой из Перта, которую я видела на острове Терсди. Она сошла с обозначенного пути, чтобы сократить расстояние, и в двух милях от берега села на риф. Двое суток десять человек работали с четырьмя якорями. Если бы не удалось вывести яхту на глубокую воду, то на рифах осталось бы еще одно судно-предупреждение. Неизвестно, как пережили бы люди это приключение — северные берега Австралии пока пустынны.

    Помахала рукой острову Буби. До свидания, Большой Барьерный риф! До свидания, Торресов пролив!

    Ночью ветер усилился и позволил быстро достичь траверза маяка в заливе Карпентария. Арафурское море предлагало хорошую погоду: умеренный ветер с востока, умеренное волнение, отличную видимость и температуру в пределах 20 °C. Единственной заботой было тщательное соблюдение курса по фарватеру, но при чистом небе вести обсервацию не составляло труда. Мы с «Кауркой» и Альбатросом наслаждались спокойным плаванием в открытом пространстве. По моим расчетам, на шестой день после захода солнца я должна была быть в радиусе маяка на острове Нью-Еар. Я по привычке оглядывала горизонт с некоторым беспокойством — сказалось трехмесячное каботажное плавание. Этот островок был нужен мне только для одной цели — поддержания хорошего самочувствия, о котором тоже следовало заботиться. Некоторое время я занималась парусами и авторулевым, поскольку ветер и течения изменили курс «Мазурки». Наведя здесь порядок, увидела свет маяка — все было на месте, следовательно, я тоже. Чести открыть случайно остров или риф у северных берегов Австралии мне не представилось.

    Утром 30 августа увидела песчаные острова, заросшие мангровыми деревьями. Следовало сменить западный курс на прибрежный. Обход следующего острова — Батерст — оказался уроком терпения длиной в сутки. Он защищал от ветра всю западную сторону, море стало совершенно гладким, отовсюду поддували слабенькие ветерочки, но больше всего с юго-запада, т. е. прямо в нос. Я галсировала в штиль, однако почти безрезультатно.

    Радио Дарвина вызвало «Мазурку», запросило координаты, срок прибытия, самочувствие и условия плавания. Это было для меня несколько неожиданно: после выхода с острова Терсди я внимательно слушала прогнозы, которые были довольно приличные — не нужно было даже применять поправочного коэффициента 1,5 для силы ветра, как в Большом Барьерном рифе. Мы дружески поболтали с оператором — он был явно не занят — и с приятной мыслью о том, что кому-то не безразлична судьба «Мазурки», я прилегла на несколько минут на койку. Проснулась среди ночи от сознания, что творится неладное. В самом деле: ветер повернул на север, послушный авторулевой сменил курс, и я шла прямо на берег. Над головой светил маяк на мысе Фуркрой, песчаный пляж казался на расстоянии вытянутой руки. Я бросилась убегать контркурсом что было сил. В душе клялась, что больше никогда в такой ситуации не прилягу даже на четверть часа. Если кто-то соня, то пусть дремлет в открытом океане, а не у берега. До утра я просидела в кокпите.

    В Бигл-Бей была такая же тишь, как и в прибрежных водах острова Батерст. Снова пришлось прибегнуть к помощи двигателя. Северный ветер был слишком слаб, чтобы помочь мне одолеть сильные приливно-отливные течения, которые были способны тут носить яхты по нескольку дней вопреки желанию экипажа. Поэтому во время прилива я проворно шла под парусами в направлении Дарвина, а при малой воде включала двигатель. «Каурка» с трудом пробивалась через течение, а я сидела под обжигающим солнцем и размахивала румпелем, помогая авторулевому. Через шесть часов я выключила двигатель и опять шла задаром — на течении. Ветер по-прежнему бастовал.

    Еще сутки я тащилась в направлении к Дарвину. На рассвете определила входной маяк на мысе Джилрут, а после восхода солнца стала высматривать город на берегу. Первым самым заметным знаком должен был быть огромный резервуар, расположенный восточнее высокой радиомачты. Туда и следовало держать курс. Но положение неожиданно осложнилось: резервуар я увидела, но не один — весь берег был усеян этими сооружениями, служившими для сбора дождевой воды. Казалось, что Дарвин состоит из одних огромных резервуаров. Но я все же надеялась, что скорее наткнусь на какой-либо редкий фарватерный буй, чем на одну из многочисленных мелей. Около полудня высмотрела наконец крутой берег Найтклиффа и направилась в залив Фанни, где останавливаются яхты, приходящие в Дарвин зимой. Навстречу вылетела быстрая моторка с таможенниками. Расспросили, кто, куда и откуда, сообщили, что меня уже ждут письма и посылки у агента и пожелали приятной стоянки. Сама служебная любезность.

    Между мелями я вошла в залив Фанни. В полутора милях от берега качались на якорях яхты. Стоянка с первой минуты обещала быть трудовой. Про себя я уже считала километры, которые буду вынуждена отгрести на плоту. Попыталась подойти ближе к берегу, но глубина сразу же упала до двух метров. При малой воде следовало отнять еще пять. Отошла подальше — тренировки по гребле избежать не удастся. Но я была в Дарвине, путешествие по Австралии наконец заканчивалось…

    Дарвин

    На следующий день я спустила на воду плот и погребла к клубу. Он оказался стандартным: два бара с богатым выбором напитков и ресторан, что было явно непропорционально по отношению к количеству яхт. Светская жизнь сосредоточивалась в гастрономических объектах, хотя были и другие развлечения. Еженедельно проводились гонки, в основном в молодежных классах, даже разыгрывалось первенство Дарвина среди женщин. Событием сезона была гонка до острова Амбон в Индонезии. Клубный зал украшали кубки и фотографии этой гонки. Однако пришельцам этот яхтенный мир был недоступен — перелетные птицы не интересовали членов клуба, хотя многие из них жили в Дарвине по два-три года. Большинство старожилов покинуло Дарвин после памятного рождественского циклона 1974 г., который за пять часов превратил город в руины. После катастрофы Дарвин отстроился: на большом плоскогорье раскинулся скучный, с ровно стоящими домами город, не имеющий своего облика и характера, город, к которому человеку трудно привыкнуть.

    От залива Фанни до центра был порядочный отрезок пути, а городского транспорта не было, если не считать очень редких такси. Да еще до берега нужно было грести на плоту от полумили до полутора — в зависимости от приливно-отливных явлений, и греблю весьма разнообразила борьба с течением. На берегу каждый раз плот следовало убирать за пределы досягаемости полной воды. Я волокла его — нести была не в состоянии — по пляжу в среднем около километра. С яхты на берег, разумеется, прибывала всегда мокрой, но это было несущественно и даже приятно с учетом высокой температуры воды и воздуха. Много хлопот доставляла транспортировка запасов. Канистры с водой я возила спокойно, но продукты и горючее предпочитала переправлять с оказией, т. е. на чьем-либо попутном моторном тузике. Было похоже, что пребывание в Дарвине пройдет у меня в путешествиях.

    Покупки я делала с помощью агента. Дарвин был портом неприлично дорогим, так как большая часть продовольственных товаров, в том числе фрукты, доставлялась сюда по суше из Аделаиды и даже Сиднея. Агент вел себя вполне порядочно и был полезен: зная местные порядки, помогал выбирать не самые дорогие магазины. Он обещал также прислать специалиста для очередного осмотра двигателя. В условленный день я обнаружила на берегу джентльмена в коротких штанах, бродившего по воде. Повезла его на «Мазурку» вместе с внушительным ящиком для инструментов. Механик послушал двигатель, несколько смутился, узнав, что он гидравлический. Дело было как раз в гидравлике: я хотела знать, достаточно ли масла, циркулирующего в системе, каково его качество и нужно ли докупать еще. Специалист по двигателям тоже хотел бы знать это, и мы договорились, что на следующий день он прибудет с еще более специальными инструментами и запасным маслом. Быстренько уехал на берег и только я его и видела. Хорошо, что не прислал счет. При ценах на рабочую силу в Дарвине такая милая встреча могла обойтись мне недешево.

    Впрочем, подобных случаев было у меня несколько. Рабочие, нанятые на определенный день для очистки подводной части корпуса, не явились вообще. И очень подвели меня: работать нужно было на пляже возле высоких пиллерсов, доступ к которым в тот день был возможен только в момент полной воды. Пока я нашла замену, вода начала спадать и бедная «Каурка» легла на бок. Это меня очень огорчило: яхта выглядела жалко и беспомощно, хотя в Дарвине ежедневно какая-нибудь из яхт ложилась набекрень. По-настоящему глубокая вода была в трех милях от берега, и только большие яхты с моторными тузиками могли разрешить себе такую отдаленную стоянку. Ближе к берегу конфигурация дна менялась с каждым изменением направления приливно-отливного течения. Хорошо было многокорпусникам — они просто садились на песок.

    Приключение с «Мазуркой» заставило меня налаживать связи с местными яхтсменами, которые далеко не все были симпатичны. Меня пробовали даже обмануть. Очередной любитель легких заработков пытался заполучить солидный аванс за будущую услугу. Скорее простота, а не исключительная проницательность спасла от потерь мою кассу. Я вежливо выслушала заверения коллеги-яхтсмена о его высокой квалификации, затем рассказ о бедной жене и детях, находящихся на яхте в заливе Фанни, а также о финансовых затруднениях, которые заставили его искать, как избавления, такого честного заработка. Я обрадовалась, что могу как-то ему помочь и попросила явиться утром на работу. Тогда он стал хныкать, что его ждет голодная семья, но я опять не догадалась, чего он добивается, так как привыкла всегда расплачиваться только за выполненную услугу. На рассвете следующего дня коллега-яхтсмен бесследно исчез вместе с яхтой, супругой и потомством. О том, что он собирался уходить в этот день, мне сказали в клубе, как и о том, что все-таки нашлось несколько простаков, которых тронула горькая участь его детей.

    Разумеется, много было и приятных новых и старых знакомых. Симпатичный экипаж южноафриканской яхты «Рамблер» собирался на Бали, и мне было немного завидно. Однако такого отклонения от курса я не могла себе позволить: индонезийскую визу нужно было бы ждать месяц, а в октябре в Тиморском море больше стоишь, чем плывешь.

    Водный мирок Дарвина увлекался другими событиями. Недавно отсюда в Сингапур отправилась большая экспедиция на плоту, сооруженном из пивных банок, не знаю, полных или пустых, с целью доказать, что и на таком судне можно плавать. Пресса ежедневно печатала сообщения об успехах и самочувствии участников. Вероятно, для сохранения равновесия два других джентльмена предприняли попытку проплыть на плоту с двумя подвесными моторами в обратном направлении — из Сингапура в Дарвин. В порту они высадились словно после небольшой морской прогулки — в безупречных костюмах, при галстуках, вызвав всеобщее восхищение своей элегантностью, а также тем, что сумели сохранить ее в таких трудных условиях. Разве я могла внушить кому-нибудь уважение своими запачканными короткими шортиками и босыми пятками? Говорят, что отдаленный конкурент этих элегантных джентльменов, который проплыл от Новой Зеландии до Брисбена на открытой весельной лодке, совершил огромную бестактность — сошел на берег небритым!

    Все эти и другие морские «сенсации» преподносили мне Мира и Джефф. Мира, молодая канадка, приехала в Дарвин подзаработать. Она очень заботливо опекала меня. Джефф провел в Дарвине четверть века. Они были яхтсменами, но несколько иными, чем остальное клубное общество. От Джеффа я впервые услышала об австралийке Анне Гаш. Она тоже стояла в Дарвине и занималась основательным ремонтом своей яхты. Из рассказа Анны в клубе следовало, что она собирается плыть к дочери в Англию. О кругосветном плавании не упоминала.[8]

    Зима кончалась и следовало заканчивать пребывание в Дарвине. Нагруженная всем необходимым, с полными канистрами воды и топлива на палубе я была готова к выходу. Было 17 сентября.

    Я вырвала якорь, поставила паруса и направилась в Тиморское море.

    Индийский океан

    Говорят, что плавание в Индийском океане проходит быстро благодаря пассату, достигающему часто силы шторма. Путь в океан лежал через Тиморское море, которое относится к яхтам более милостиво, но только не в летний период. Шла к концу календарная зима и погодные аномалии меня не волновали. Австралийский континент довольно надежно преграждал путь пассату в южной части Тихого океана, а ветры, вырабатываемые им самим, не получают достаточного разбега. Так оно и было. Первые четыре дня я провела в погоне за слабенькими ветерками с любого направления. Несла все возможные паруса — «Мазурка» напоминала большой парусник. Неоценимую услугу оказывала опять «малышка» — большая легкая генуя, позволявшая достигать скорости, почти равной силе ветра. Этому еще здорово помогало почти идеальное состояние моря. Другое дело, что волновать его было нечем. Я тихонько продвигалась по двенадцатой параллели, стараясь придерживаться трассы больших судов.

    27 сентября миновала 127° восточной долготы, и пассат решился на более существенную помощь — начал дуть точно с востока. Правда, большой силы он достигал редко, но для меня кончились бесчисленные повороты и ловля каждого зефирчика. Поскольку плавание в Тиморском море пока шло по плану, я надеялась, что и океан также не преподнесет мне сюрпризов. Начала готовить яхту к встрече с самым сильным пассатом в мире. Тщательно проверила все паруса, заготовила достаточное количество концов и кончиков для будущих маневров и смены парусов, проверила крепление и укладку всего оснащения. Даже армию плюшевых и меховых коал — памятных подарков от австралийцев — распихала в разные уголки. Только для Альбатроса не была решена жилищная проблема. В углы он не помещался, поэтому остался около штурманского стола, но когда мне срочно требовалось здесь место, он перекочевывал на мою койку.

    Наведя порядок, я приступила к подготовке плана самообороны. По статистике в этой акватории на октябрь и ноябрь приходилось 5 % вероятности встречи с циклоном. Мой предыдущий опыт наполнял меня оптимизмом: я знала, что «Каурка» все выдержит, нужно лишь помочь ей. В душе я была убеждена, что нас ждут те оставшиеся 95 %, которые безопасны. Но на всякий случай предусмотрела по возможности все, что нужно, если выпадут на нашу долю несимпатичные 5 % вероятности. Вообще, я даже не очень боялась. Если не повезет, то пережду непогоду — плавучий якорь и большой запас нужного масла были под рукой, длинных тросов тоже хватало, все люки можно было закрыть задрайками, а места для дрейфа в океане достаточно. Вопрос с циклонами я посчитала решенным. Пока же было очень тепло, безоблачное небо позволяло делать частые и удачные обсервации, а прекрасное плавание — наводить порядок на яхте.

    Через десять дней я распрощалась с Тиморским морем. Началось океаническое плавание. Индийский океан принес не только свежий ветер, но и позволил наладить связь с Гдыней-Радио. До этого я много раз слышала вызов, однако пробиться через грохот, который устраивала в эфире Индонезия, не могла.

    Пассат отрабатывал долги — такой езды у меня еще никогда не было. Сильный ветер в бакштаг и попутное течение часто позволяли «Мазурке» идти со скоростью более восьми узлов. Ветер был особенно трудолюбив ночью — так гнал, что яхта переходила на волне в скольжение. Авторулевой чувствовал себя немного беспомощно: пытался вернуть галопирующую «Мазурку» на нужный курс, но это удавалось ему все с большим трудом. Оставалось или управлять яхтой вручную или сокращать паруса. Я выбрала второе: если мне поселиться в кокпите возле румпеля, то это исключит любую другую разумную деятельность.

    Впрочем, даже установка генуи на номер меньше не уменьшила перелетов. Похоже, что индийский пассат не перехвалили, даже наоборот. После 100° восточной долготы он начал поднимать большую волну и часто достигал силы шторма. Тащил за собой низкие черные тучи и кратковременные дожди. Я выходила на прямой путь к Дурбану, рекомендуемому Британским адмиралтейством в этот период года для парусников.

    С середины октября все изменилось. До Дурбана оставалось 3300 морских миль. Теоретически я находилась в зоне самых сильных ветров восточного направления, а практически они установились с запада силой в один-два балла. Вернее, даже не установились, а лениво поддували то с севера, то с запада, а иногда с юго-запада. Кругом на горизонте стояли сине-белые кучевые облака, посередине голубело небо. Давление снизилось, но ничего не происходило. Часами я стояла в затишье, временами дрейфовала с течением то в нужную сторону, то в обратную. Утром до восхода солнца и вечером после захода дуло с силой 5—10 узлов, в остальное время был штиль. Я пробовала управлять яхтой, но это увеличивало скорость на пол-узла, так что торчать у руля по 22 часа в сутки не имело смысла. Мне тогда казалось, что я не могла бы столько и выдержать.

    За десять дней я продвинулась в сторону африканского берега на 5° долготы, оставалось еще 54°. Плавание могло продлиться дольше, чем запланированные мной два месяца, и я уменьшила ежедневную порцию питьевой воды. При воистину тропической жаре это не очень приятно, но на дождевую воду рассчитывать было трудно: добросовестный сбор во время короткого дождичка дал два литра, которые я хранила в отдельной канистре. Следовало подстегнуть «Каурку». Я снова стала возвращаться на север. После 20° S условия несколько улучшились. Подходил, наконец, очередной антициклон, давление пошло вверх, ветер установился с юга. Поставила на гике большую геную и, надеясь на сильные ветры, поплыла на запад. На небе появились идущие гуськом барашки — предвестники возвращения пассата.

    В полдень я увидела странный угловатый предмет, быстро приближавшийся встречным курсом. Предмет оказался маленьким суденышком из Сингапура. Оно изменило курс, подошло ближе и остановилось. С него спросили, все ли у меня в порядке. Вероятно, люди на нем были удивлены не меньше, чем я, встретив в океанской пустыне живое человеческое существо. В первый момент я, было, хотела попросить у них воды, но верх одержало благоразумие. У меня был еще большой запас, кроме того, передать воду среди океана с одной скорлупки на другую было бы нелегко. Да и по размерам судна можно было предположить, что на нем нет огромных цистерн, а я ведь не умирала от жажды. Не следовало без нужды морочить голову доброжелательным людям. Встреча кончилась размахиванием руками и радостными возгласами. Суденышко двинулось своим путем.

    Словно в награду после захода солнца я получила сильный ветер в бакштаг. При свете луны убрала пассатный гик. Вскоре поднялась высокая волна. Она сильно осложняла жизнь и не позволяла ничего делать даже на «Мазурке», ведомой и амортизируемой парусами.

    Пассат работал добросовестно четыре дня. Но постепенно снижающееся давление и интриги ветра в восточном направлении предвещали очередную порцию штилей. 30 октября барометр показывал 1009 гектопаскалей, что на 20° S грозило изменением погоды в течение суток. Сперва я подумала о циклоне, но потом решила, что меня скорее ждут несколько дней стоянки посреди океана, чем события, от которых стынет кровь в жилах. Действительно, ветер галопом проскакал на север, потом на запад. Над головой посвистело, чуть покапало, и остался лишь штиль с юга вместе с мертвой зыбью.

    Следующие четыре дня были неопределенными — сильно парило и пекло. Я пыталась ухватить любое дуновение ветра, не обращая внимания на его направление. Без устали маневрировала, делала десятки поворотов и проплывала за сутки по 60 миль, часть которых была, несомненно, заслугой течения.

    3 ноября ветер явно издевался надо мной: повороты продолжались часами, яхта перестала слушаться руля, а авторулевой вертелся на корме. Будь у меня длинное весло, я плыла бы быстрее. За сутки прошла всего 35 миль. И это — посередине Индийского океана, известного своими сильными ветрами! Таково счастье Пиркса. Ночью сообщила Гдыне-Радио, что с меня хватит и я плыву на Маврикий.

    Мой муж и ряд доброжелательных мудрых людей уже несколько дней советовали мне зайти на Маврикий. Здесь я могла пополнить запасы воды, продовольствия и отдохнуть. Мне очень не хотелось менять решение попасть прямо в Дурбан. Но Индийский океан все же доконал меня, причем не штормами, к которым я готовилась еще в Тиморском море, а приводящими в отчаяние скучными штилями. С сильным ветром можно плыть, при его отсутствии ничего нельзя было сделать.

    На следующий день океан смилостивился: давление пошло вверх, вернулся пассат, и началось нормальное плавание. Я наконец спрятала карту, на которой еще виднелся кусочек Австралии. Новая карта Индийского океана относилась к будущему: кроме Маврикия на ней были Мадагаскар и восточная часть Африки. Я, действительно, была ближе к дому.

    Мне было интересно, каков мой штурманский итог и попаду ли я на Маврикий после почти месячного блуждания по океану. На всякий случай решила проверить себя с помощью радио — на Маврикии должен был быть радиомаяк. Однако в моем списке радиосигналов фигурировал только его номер, данных же не было. Запросила Гдыню-Радио, получила необходимые сведения и предупреждение, что маяк работает по требованию. Хорошо, если удастся подслушать сигнал, предназначенный для другого судна. Но надежнее всего была астронавигация.

    Как всегда, она не подвела: 11 ноября лучи восходящего солнца осветили остров Родригес на южном траверзе — «Каурка» шла не так уж плохо. Солнечный день постепенно превратился в пасмурный вечер. Ветер перешел к северному направлению, и полило как из ведра. Двенадцать часов я плыла в потоках дождя. К тому же ветер поднял волну. Яхта несла большую геную, и я мечтала, чтобы ветер и тучи обогнали ее. На мне была самая толстая штормовка, но все равно я промокла до нитки. Плыла в черную мокрую темень очень долго, казалось, дольше, чем было на самом деле по часам, и не могла дождаться рассвета. Быстрое плавание под дождем продолжалось до самого утра. Потом тучи ушли на юго-запад, и я разложила на солнце промокшую одежду.

    После полудня услышала радиомаяк Маврикия. Практически он был мне не нужен: я должна была очень стараться, чтобы не попасть в цель. Остров показался на следующее утро. Большая и могучая гора лишь днем расчленилась на отдельные вершины, и Маврикий загородил передо мной весь горизонт.

    Остров я обходила с севера. Вокруг должны были быть восточные и западные приливно-отливные течения, ночью более сильные, чем днем. На севере же остров не загораживал путь ветру, кроме того, Порт-Луи был расположен на северо-западном берегу. Восточное течение успешно тормозило бег «Мазурки» почти до вечера. Только после захода солнца ветер оживился, и я выскочила из реки течения. Брала пеленг на радиомаяк каждый час — мне не хотелось спускаться вдоль берега слишком далеко на юг.

    В полночь я подошла ко входу в порт. Искала световые створы, вроде бы очень заметные с большого расстояния. Не найдя их, не захотела выискивать в темноте фарватерные буи, которые вели к узкому проходу между рифами, окружающими остров. О рифах у меня сложилось слишком нелестное мнение, поэтому я легла в дрейф в пяти милях от порта и скучала до самого рассвета, развлекаясь готовкой и разговором с Гдыней-Радио. От нечего делать приготовила якорь. Лишь чуть забрезжило, двинулась по направлению к порту, рассчитывая уже не на створы, а на дневные знаки. Одним из них должна была быть полоса, образуемая характерной вершиной и зданием старой крепости. Но если кому-то не везет, то до конца: все вершины, вместе с характерной, закрыл утренний туман, достигавший уровня воды. Маврикий превратился в клубок серой ваты. Из нее покропил дождь, но не рассеял ее. Я разглядела судно, стоявшее на якоре, двинулась в его сторону: если для него хватило места, то хватит и для «Мазурки». Но оно вдруг подшутило надо мной — снялось с якоря и понеслось на юг. Я осмотрелась и обнаружила ближе к берегу другие суда. Поплыла к ним — решила в худшем случае бросить якорь по соседству и подождать, когда туман решит что-нибудь с собой сделать.

    По дороге внимательно наблюдала за поверхностью воды: если в этой гавани есть более или менее полноценные буи, то с метровой высоты их должно быть видно. Наконец разглядела первую пару. Теперь мне не требовалось искать общества судов — за первой парой должна быть вторая. Действительно, буи переходили в ряд судов, стоявших на бочках по обе стороны гавани. Характерная гора и крепость по-прежнему сидели в туче, но я полагала, что суда находятся не в лесу и что невидимый створ ведет между ними. Сменила парусный двигатель на механический: ветер совершенно стих, а между двумя шеренгами судов шли поперек бесчисленные составы барж, возглавляемые буксирами.

    Туман внезапно исчез и я стала присматривать место, где можно было бы бросить якорь или пришвартоваться. Но за судами виднелся берег, ничем не напоминающий портовые набережные: перед носом стояли японские и корейские траулеры, пучками привязанные к швартовным бочкам, сразу за траулерами располагался город. С проходящих мимо многочисленных моторок люди размахивали руками, давать понять, что плыть мне следует все же в сторону города, где на первом плане была видна набитая битком автостоянка. Я включила эхолот и направилась потихоньку к автостоянке. Возле нее слева торчали какие-то неприглядные строения и обнаружился кусочек бетонной набережной — единственный в поле зрения.

    У набережной стояли на швартовах маленькие лодки и одна побольше с мачтой. Именно ее экипаж проявил оживленный интерес ко мне. Сперва кивали, потом красноречиво махали швартовами. Я крикнула, что мне нужно два метра глубины. Радостно закивали головами и продолжали размахивать швартовами. Я подошла к борту, подала швартовы, которые были приняты и заложены чрезвычайно ловко. Лот показывал четыре метра. Вроде бы нашлось на Маврикии место и для меня.

    Порт-Луи

    Экипаж лодки однозначно понял мои нерешительные блуждания по акватории порта и швартовку — решил, что имеет дело с абсолютным новичком, поскольку опытный моряк должен прекрасно знать, где следует пришвартоваться в Порт-Луи. Один из них, похоже, шкипер, стал давать мне добрые советы:

    — Теперь приведи в порядок швартовы на палубе, если есть кранцы, то хорошо выставить их за борт. Двигатель выключи, а то израсходует много топлива — в порту на швартовах он не нужен. Подними желтый флаг для вызова на досмотр, до карантинной и таможенной проверки яхту покидать нельзя. А ты откуда приплыла?

    Я случайно знала все, что мне благожелательно советовали. Даже откуда взялась на Маврикии.

    — Из Дарвина в Австралии, а вообще из Польши, из Европы, — добавила на всякий случай. Может, не знают, где лежит эта экзотическая страна.

    — В таком случае жди досмотра, мадам, — в голосе шкипера явно послышалось уважение.

    Добрые советы тоже перестал давать. Направился к остальным, очевидно, обсудить этот странный факт.

    Досмотра долго ждать не пришлось. Через несколько минут появились два пана в беленьких кителях — портовый врач и полицейский. Врач не имел никаких замечаний: если я осталась жива после двух месяцев в океане, то, следовательно, больной я быть не могла, как не могла также привезти никаких заразных болезней. Затем приступил к обязанностям полицейский. Любезно объяснил, что на Маврикии очень рады визитам яхтсменов и даже не требуют от них виз. Достаточно того, что на яхтах находится много ценных вещей. Однако именно в связи с этим я должна, оставляя яхту хотя бы на минуту, тщательно закрывать все помещения и держать под ключом все движимое имущество. На райском острове страшное воровство. Затем он проверил паспорт и сделал мне комплимент:

    — Фотография, вероятно, сделана, когда ты была молодой и красивой.

    На паспортном снимке я была похожа на собственную бабушку. Очевидно, в действительности выглядела еще хуже. Врач поспешил на помощь:

    — Мадам похожа на невесту пирата.

    Мадам, в самом деле, была одета несколько необычно для жаркого утра. Ночь, которую я провела, карауля вход в порт, оказалась прохладной и я оделась по погоде — в черные брючки, засученные до колен, и красную куртку, подвязанную веревкой из-за сломанной молнии. Голову украшала шапка с большим козырьком, а ноги — тенниски без подошв. Очевидно, пираты на Маврикии были совсем нищими, коль скоро их невесты одевались так бедно.

    Власти разрешили спустить желтый флаг и удалились. Я спросила у соседей о душе с пресной водой. Они проявили огромное понимание и толпой отвели меня в управление порта.

    Разумеется, не преминули напомнить, чтобы я закрыла яхту и спрятала все непринайтовленные материальные ценности. Душевое помещение оказалось простеньким и не первой свежести, зато имело дверь с крючком. Но вода была восхитительно холодной и мягкой.

    Чтобы сгладить произведенное впечатление, я сменила пиратский наряд на элегантный и направилась в город. Тротуары заполняли толпы гуляющих, десятки машин пытались на узеньких улочках переехать все, что было не на четырех колесах. Страшно замусоренные улицы контрастировали с чистенько и аккуратно одетыми людьми. Белые рубашки мужчин и яркие сари женщин выглядели словно только из прачечной. Даже машины были чистые.

    Первым я посетила огромный городской рынок, расположенный у ворот порта. Здесь можно было купить все, однако общий уровень гигиены на прилавках, грязь и смрад не соблазняли что-либо попробовать. За рынком располагались бесчисленные китайские магазинчики, забитые товаром от пола до потолка, в каждый из которых были вкомпонованы еще хозяин с раскосыми глазами, миниатюрный прилавок и огромная касса. Я лазала по улочкам до тех пор, пока не отказали ноги. Вернулась на яхту глубоко убежденная, что в этих условиях пополнить запасы будет непросто.

    Известия о прибывших в порт яхтах расходятся с молниеносной скоростью. В тот же день ко мне явился лоцман. По происхождению он был голландцем, выглядел, как индус, в белом кителе с большим количеством золотых пуговиц, разговаривал со мной на безупречном русском языке, который выучил, очевидно, при проводке русских судов. На следующий день состоялась пресс-конференция. Устроил ее агент, который встречал «Мазурку» вместе с портовыми властями. Он опекал польскую яхту из любезности — его услуги уже не требовались. Был или очень доброжелательный или свободный. Мне он казался принцем-наследником, случайно севшим за служебный стол, а не на престол. Однако принц-наследник пустил в ход все свои служебные возможности и в качестве художественной части организовал пресс-конференцию. В воскресной газете появилась моя огромная фотография на палубе «Мазурки» и длинная статья на смешанном англо-французском языке. Моя популярность росла как лавина. При свободной трактовке светских условностей на яхте стали появляться в любое время толпы гостей, чтобы посмотреть главным образом на капитана, а иногда и на яхту. Визиты заранее не оговаривались. Визитеры были самого разного возраста, но дети, во всяком случае, представляли явное меньшинство. Все было бы ничего, если бы не элемент неожиданности. Я была вынуждена даже переодеваться в плотно закрытой яхте — невозможно же было принимать очередных гостей не при параде.

    Но реклама прессы имела и положительную сторону. В порт прибыли молодые граждане Маврикия, закончившие польские институты. Первый заговоривший со мной по-польски пан выглядел несколько экзотично. Я пригласила его на яхту, уверенная, что имею дело с очередным лоцманом-полиглотом, только в гражданском. Однако пан оказался врачом с дипломом польской медицинской академии. Его сопровождала очаровательная индусская жена. Дочку молодой индусской пары звали Кристина.

    Потом появились супруги Ева и Раньит Абелак. Оказалось, что маврикийские студенты увозили из Польши не только дипломы, но и жен. Супруги утащили меня в свой дом — теоретически индусский, со свекровью и золовками Евы в красивых праздничных сари, но практически польский: в нем все было польским, даже два малыша с черными глазами и смуглыми личиками, с которыми папа Раньит разговаривал на прекрасном польском языке.

    Мои новые знакомые показывали мне в свободное время прелести родного острова. Мы находили массу общих тем для разговоров, иногда больше, чем с действительными поляками в других странах. Польша была страной их молодости, мило вспоминаемого периода учебы, а польские жены постоянно поддерживали высокую температуру симпатии ко всему, что было польским.

    Визиты местных врачей подняли мой престиж в порту. Сначала покой мой и яхты оберегал только один сторож, теперь выделили двух. Другое дело, что от них было бы мало толку в случае нужды: два деда пенсионного возраста сладко просыпали всю службу на соседней моторке и даже шумные возвращения на яхту с моими новыми знакомыми не могли прервать их сновидений.

    Мне рекомендовали в случае каких-либо осложнений с посторонними лицами тотчас же сообщить на полицейский пост у портовых ворот. Как-то вечером два основательно подвыпивших джентльмена перемахнули через забор и полезли на яхту. Я предложила им убраться. Но джентльмены были упрямы, сторожа предусмотрительно укрылись в самом темном углу, и я заявила, что пойду за подкреплением, более того, опрометчиво выполнила это намерение. Первому же встреченному таможеннику сказала о том, чтобы с яхты убрали его пьяных соотечественников, явившихся с непрошенным визитом. Разумеется, когда я вернулась, они уже исчезли, и я посчитала, что с делом справилась самостоятельно. О, бюрократическая наивность! Дело только начиналось. Через час явилась полиция в составе трех человек во главе с дежурным начальником. Они потребовали описать происшествие и преступников. С последними было труднее: я только запомнила, что они были бородатые. Однако удовлетворить стражей публичного спокойствия оказалось не так легко. Около полуночи полиция вернулась… с отрядом личного состава порта с бородами. Несколько десятков бородачей выстроились на причале, начальник освещал их лица, а я должна была узнать преступников. Конечно, я не узнала — те давно сладко спали вдали от порта. Отряд подозреваемых удалился, а я поклялась себе, что в другой раз улажу дело собственными силами.

    Агент по-прежнему проявлял себя с самой лучшей стороны. На «Мазурку» прибыли обещанные поставщики товаров. Их было двое — то ли представляли кооператив, то ли один был начальником, а второй единственной штатной единицей. Вежливые и улыбающиеся, они внимательно записали мои скромные заказы: продукты, стекла для керосиновых ламп, резиновые сапоги, аккумуляторная батарея. Любезно допытывались, нет ли у меня других желаний, однако их планы несколько путал находившийся в кокпите представитель полиции, взявший на себя роль моего «жениха». Очевидно, прикидывали в уме, на сколько им нужно обмануть меня, чтобы хватило также на взятку официальному свидетелю сделки. Впрочем, «жених» даже пытался спасти от разорения кассу «Мазурки», предложив свою старую аккумуляторную батарею. Такая у меня уже была, и я обошла молчанием его заманчивое предложение. Поставщики приглашали на экскурсию по острову — за валюту, «жених» предложил воспользоваться для этого его служебной машиной. Конечно, неплохо было бы поноситься безнаказанно по дорогам — кто посмел бы остановить полицейскую машину с включенной сиреной? Но, к счастью, прогулки — бесплатные и в милом обществе — уже обеспечили мне Ева и Раньит, поэтому я заказала поставщикам доставить еще канистру с топливом и выпроводила их вместе с «женихом». Последний был безутешен: я не пожелала воспользоваться его торговыми и матримониальными предложениями, которые могли бы продолжаться до самого рождества. Очевидно, для выполнения годового плана ему не хватало одной большой любви…

    На доставку заказов я не могла пожаловаться — все было выполнено точно и добросовестно. Вместе с последним пакетом поставщики принесли эффектные большие бланки, куда записали товары, стоявшие на палубе, и приступили к обдумыванию цен. Глядели в потолок, минуту размышляли и писали цифру. На упаковке цен не было, проверка в магазинах ничего не дала бы — в каждом были свои цены. Поэтому оставалось надеяться, что обманут по-божески. Но обманут непременно: не напрасно же они жаловались на тяжелые времена, дороговизну и разорительные налоги. Правда, их круглые лица и фигуры не свидетельствовали о крайней нужде, но внешний вид бывает часто обманчив. Что же касается налогов, то я была уверена, что финансовые власти никогда не узнают о состоявшейся торговой сделке на «Мазурке»: бланки-счета были без номеров, копий и вообще имели вид не совсем официальный.

    Милая компания обманывала не только свою страну и меня, но и друг друга. Если утром явились оба, то после обеда — порознь. Каждый убеждал отказаться от услуг их совместного кооператива и обещал на следующий день доставить мне все намного лучше, но от себя. К сожалению, у меня не было времени поиграть в торговлю, к тому же доставленный товар меня вполне устраивал, а на цены я все равно не могла повлиять — известно, Маврикий был дорогой. «Жених» тоже перестал мне надоедать, сраженный мнимым соперником — владельцем стоявшей рядом лодки. Лодка представляла собой одни дыры, соединенные кусочками досок, и тонула по два раза в сутки. Владелец появлялся рано утром, одалживал у меня ведро, вычерпывал воду и сообщал, что он должен что-то сделать со своим судном — ему хочется отправиться куда-нибудь в плавание. Кроме лодки, у него были еще только весла, но он надеялся в будущем увеличить состояние. Вечером одалживал еще фонарик, очевидно, опасался не попасть в темноте на судно.

    За день до выхода из Сент-Луи я получила известие об «Авроре» — первом в этом сезоне циклоне на юге Индийского океана. Он шел от экватора, но, по сведениям метеобюро, ни превратиться в «Маврикий», ни добраться до бассейна Маскаренских островов не имел шанса. За сообщение об «Авроре» мне пришлось дать взятку в виде трех автографов для начальника метеобюро и его семьи. С его женой я познакомилась раньше и несколько принудительно. Как-то на палубу влезла солидная дама с восьмеркой детей, заверив меня, что я, безусловно, с радостью покажу «Мазурку» молодежи. После этого, не обращая внимания на мое неодобрение, разогнала все общество по закоулкам. Прощаясь, сказала, что супруг также нанесет мне визит. Я только надеялась, что без потомства, но супруг принес мне в подарок прогноз погоды, сообщение о циклоне и заверение, что он не страшен, и скорее «Мазурка» достигнет Дурбана, чем «Аврора» Маврикия.

    «Аврора», Андромеда, Маколонгва…

    Отличные условия плавания после выхода из Порт-Луи уменьшили мои претензии к пассату за последний месяц. Уже в полдень установился восточно- юго-восточный ветер — ровный и свежий. Я плыла на юго-запад параллельно далеким берегам Мадагаскара. Вечером связалась с Гдыней-Радио. Появился у меня и новый собеседник — польское судно «Варшавский университет». Утром в тумане я увидела остров Реюньон — путь в сторону Африки был открыт настежь. Если верить теории и статистике, то пассат должен сопровождать меня вплоть до 30° южной широты, но я не надеялась, что мне так сильно повезет: после 27° он на всех трех океанах превращался в переменные ветры — мерзкие, норовистые, чередующиеся со штилями с мертвой зыбью. Последнюю я особенно не любила: мотала яхтой, обременяя мачту и такелаж дополнительной динамической нагрузкой. А «Мазурке» ведь еще нужно плыть добрую пару тысяч миль.

    Однако на этом этапе плавания я ожидала осложнений в виде судов и течений. Мне предстояло пересекать Мозамбикский пролив с его течением, которое обросло легендами и, к сожалению, не очень лестными фактами. Яхты похитрее шли с Маврикия прямо на Кейптаун, окружая большой дугой южный конец Африки. Правда, рисковали встретиться с циклонами, но зато их достигали только остатки течения, которое на больших широтах шуровало вдоль берегов со скоростью, не безразличной даже для судов покрупнее. Поскольку в плане моего путешествия значился Дурбан, я решила большой дугой обойти Мадагаскар: близкое соседство большой массы суши с наветренной стороны океана «нервирует» ветер и погоду. Но когда-то мне все же придется приблизиться к берегам Африки. Целевой точкой выбрала маяк на Тугеле, который находится намного севернее Дурбана, и можно было рассчитывать, что течение не отнесет «Мазурку» слишком далеко на юг. Приближение к африканскому берегу означало плавание по очень оживленной судоходной трассе. Я надеялась, что путь от Тугелы до Дурбана окажется не очень длинным, поэтому решила все это время просто нести вахту на палубе — другого способа защиты от судов еще не придумала.

    До конца ноября я быстро и удобно спускалась к югу. Светило солнце, ветер в бакштаг позволял делать хорошие пробеги. Состояние моря было умеренным, и волны, шедшие с кормы, не мешали «Мазурке». Далекий Мадагаскар иногда переманивал ветер к себе, но я не особенно протестовала, поскольку одновременно он несколько разглаживал волны. Вечера посвящались самому приятному занятию — радиосвязи. Прежде всего с Гдыней, затем с «Варшавским университетом». Он стал частным метеобюро «Мазурки»: я могла принимать только в 100–150 км от берега, поэтому польское судно ловило прогнозы, передаваемые Кейптауном для территории Дурбана, и сообщало их мне. Мы говорили не только о ветрах и состоянии моря. «Варшавский университет» ежедневно информировал меня о местоположении циклона «Аврора», который вел себя очень странно, совсем не по правилам. Первые пять дней он спускался к югу вплоть до 20° южной широты, затем направился на запад — прямехонько по параллели. К тому же был зловредным: мало того, что вызывал сильное волнение, так еще передвигался в два раза быстрее «Мазурки». Если циклон выберет своей целью южную оконечность, то может состояться наша встреча, что крайне огорчало мазуркино метеобюро и меня. А я-то думала, что вопрос о циклоне уже отошел к истории рейса. Однако в итоге «Аврора» оказалась очень порядочной: «разбила себе голову» на северном берегу Мадагаскара в момент, когда «Каурка» обходила южный.

    На «Варшавском университете» решалась еще одна важная проблема: относить меня к абсолютной морской язычнице или нет? Все же было признано, что при прохождении экватора в июле прошлого года мое крещение было неполным и его необходимо повторить в более широком кругу — на палубе их судна, заочно. Я не стала возражать: коллегиальное решение более правомочно и больше нравится власти, т. е. Нептуну. Экипаж сам выбрал мне новое имя, поскольку у меня на этот счет не было никаких предложений. До крещения меня звали ужасно противно — Маколонгва, затем морской владыка сменил это имя на Андромеду. Свидетельство Нептуна решили доставить мне домой после возвращения судна из рейса в феврале. Счастливцы, в феврале должны быть в Польше… Так неожиданно осложнились в океане мои анкетные данные: если моя девичья фамилия Маколонгва, то какая же морская — пилот Пиркс или Андромеда? Или Пиркс-Андромеда? А как быть с графой, касающейся изменения фамилии? Решила до окончательного выяснения этих вопросов отсылать всех заинтересованных к капитану «Варшавского университета», тем более что Альбатрос пророчил: объясняться мне все равно придется…

    С новыми крестными отцами я распрощалась первого декабря — мы уже так далеко разошлись, что связь прекратилась. «Варшавский университет» забрал с собой и пассат. Два дня течение подбрасывало по 60 миль в сутки. Второго декабря я вошла в Мозамбикский пролив. На 28° южной широты слегка поддувало с севера и северо-запада. Штили чередовались с сильными ветрами, которые будоражили море в течение нескольких часов и оставляли мертвую зыбь. Бедная «Мазурка» обрывала гики и паруса и беспомощно качалась на разных курсах. Потом ветер возвращался, часок дул в одном направлении, вдруг перескакивал на другое и исчезал. И снова мертвая зыбь трясла яхту несколько часов. Во время штормов на поверхность выскакивали из воды огромные тунцы и чуть поменьше золотистые скумбрии, словно хотели проверить, что делается на белом свете.

    В воскресенье, 4 декабря, с полуночи пошли одна за другой бури с громом и молниями, а на горизонте в стороне африканского берега стояли наготове следующие. Короткие ливни заслоняли весь мир, видимость упала до нуля. Ветер сделал два полных оборота вокруг розы ветров. Я плыла то в бейдевинд, то в бакштаг, иногда в полветра обоими галсами. Тем не менее — все время в нужном мне западном направлении. После бурь наступило абсолютное затишье, а мертвая зыбь заставляла меня еще спускать паруса и гик, поскольку я сомневалась, что алюминиевое литье и струнные фалы выдержат такое дерганье. С первыми дуновениями юго-западного ветра я убежала на 27° южной широты. Всего несколько десятков миль на север — и все переменилось — ровный ветер и солнечная сухая погода позволяли плыть все в том же западном направлении, но без нервотрепки. Насладиться широтами с переменными ветрами я еще успею — ведь Дурбан лежит на широте 30°.

    Но через три дня плавание кончилось, и опять я была вынуждена спускаться к югу. Берег был уже близко — появились суда. И сон нужно было отложить до лучших времен: сновать между судами при слабых ветрах, с течениями или без них, можно было только неся круглосуточную вахту на палубе. До Дурбана оставалось 220 миль. 8 декабря по моей просьбе Гдыня передала указания, что мне принимать, чтобы не спать. Мне уже случалось засыпать в кокпите, что обычно заканчивалось приземлением на палубе и мгновенным пробуждением. А сейчас прекращать бодрствование нельзя было ни на минуту. Я даже позавидовала тем, кто страдает бессонницей.

    Полуторасуточный солнечный штиль прервали пришедшие со стороны суши тучи с ветром. Я зарифила грот и убрала геную, однако через два часа все пришлось вернуть обратно — снова наступил обременительный штиль и появилось встречное течение. Опять я делала десятки поворотов, чтобы, по крайней мере, стать носом в нужную сторону. Меняла курс относительно ветра, меняла паруса. Пожалела, что не поплыла прямо в Кейптаун — на юге встретила, может быть, слишком сильные ветры, но с ними я хоть знала, что делать, не то что со штилями.

    С наступлением темноты на траверзе загорелся маяк на Тугеле. Мир сразу стал прекраснее, тем более, что подул небольшой ветер. До Дурбана оставалось всего 60 миль, правда, против ветра. Было 9 декабря.

    Оставшиеся мили оказались исключительно длинными и никак не сокращались, несмотря на оптимистические прогнозы для прибрежной зоны между Ист-Лондоном и рекой Мапуто. Статистика и прогнозы обещали преобладание переменных слабеньких ветров и встречные сильные течения. В результате действий перечисленных факторов я целый день и следующую ночь стояла на разных курсах, хорошо, если носом на юг. Разглядывала африканский берег и бесчисленные суда, которые шли близко к суше, почти по пляжу. Можно было также изучать влияние течения на яхту. Вообще-то следовало сесть за руль — авторулевой часто был беспомощен, устанавливал яхту боком к течению, а оно не давало ходу. Только мое вмешательство меняло ситуацию. О сне не могло быть и речи даже днем.

    Всю ночь я увертывалась от судов. Утром пришел ветер со стороны суши. Еще раз сменила тактику: подошла туда, где плыли суда, т. е. почти к пляжу, и круто в бейдевинд начала продвигаться вдоль зеленых холмов. Плавание на прибойной волне нервировало — в любой момент заламывающиеся гребни могли подтолкнуть яхту еще ближе к берегу. Однако спокойное море не тормозило бег «Мазурки».

    После захода солнца на берегу зажглись тысячи огней. В это же время с моря стали быстро приближаться низкие растрепанные тучи. В пожарном темпе спустила грот — нужно было немедленно отойти от берега, если я не хотела прогуляться вместе с юго-восточным штормом по пляжу. «Мазурка» медленно, очень медленно, повернулась с ветром, генуя заработала на другом галсе. Я стала уходить в безопасную сторону — в открытый океан. Теперь осталось еще зарифить грот и сменить передний парус, чтобы сохранить полную маневренность и достаточную скорость, если придется увертываться от судов.

    Штормовой ветер с проливным дождем ударил внезапно и молниеносно поднял крутую короткую волну. Видимость резко упала. Я осталась в кокпите и галсировала между судами и берегом, стараясь не подходить к стосаженной изобате, где течение было наиболее интенсивным, и не выходить за пределы безопасной глубины возле берега. Ночь была странного цвета — рыжая. В стороне Дурбана молнии освещали все небо, казалось, что горит большая часть города. Я чувствовала себя исключительно скверно. К усталости из-за отсутствия сна в последние трое суток прибавилось напряжение от непрекращающейся игры «в кошки и мышки» с судами и берегом. К тому же течение стало встречным и мешало при поворотах, хотя я галсировала практически на месте, так как после каждого поворота видела один и тот же ряд затуманенных огней на траверзе.

    Рыжую ночь сменило пасмурное утро 12 декабря. Уже двое суток я плыла эти несчастные 60 миль, а Дурбана все не было. Ветер ослаб и снова подул с суши. Скорее силой, чем по доброй воле, заставила себя сменить еще раз паруса на большие — не оставаться же мне до конца жизни между Тугелой и Дурбаном. До порта было 20 миль. Снова галсировала почти по пляжу. На расстоянии броска камня до берега волн почти не было, зато было встречное течение. В 14.00 из-за очередного мыска на горизонте показался Блюфф — высокий пригорок у основания восточного волнолома. На берегу виднелся белый прутик маяка Умхаланга-Рокс. От него до входа в порт между волноломами было пять миль. Еще в Таиохаэ Тони мне рассказывал, что в детстве доплывал от пляжа в Дурбане до судов, стоявших на рейде. Эти суда я уже тоже видела.

    Ветер стих совершенно. Включила двигатель и медленно шла против течения. На подходе к Дурбану на территории Наталь-Роуд течение всегда встречное — более слабое в приливы и посильнее в отливы, поскольку больше ощущалось течение реки, на которой стоит город. Стало тепло, даже жарко. На горизонте со стороны моря опять появились знакомые мне со вчерашнего дня высокие кучевые облака, синие снизу. Началось соревнование «Мазурки» с тучами: я надеялась успеть дойти до порта, прежде чем с востока ударит шторм с дождем. Однако не успела, на траверзе маяка ветер в течение минуты усилился до 35 узлов, хлынул дождь. Выключила авторулевой и управляла яхтой вручную: от маяка до траверза Блюфф — полмили и поворот, от Блюффа до маяка — полмили и поворот. Яхта лежала в фотогеничном наклоне — несла слишком много парусов. Штормовать с генуей не следовало бы, но только так я могла противостоять течению и не разрешить шторму отпихнуть яхту от входа в порт. Мне все стало безразлично, я просто превратилась в автомат для галсирования, была уже только частью «Мазурки». Через час течение настолько усилилось, что при прохождении линии ветра я была вынуждена помогать на повороте двигателем. Яхта стояла на месте, сдерживаемая течением. Сквозь ливень я видела слабый огонь маяка на расстоянии всего двух кабельтовых, а с другой стороны — почти горизонтальную стену дождя. Сознание вроде бы подсказывало отойти в океан, но за меня думала «Мазурка» и боролась за то, чтобы не дать выдуть себя с порога порта — нашей с ней цели.

    Ветер кончился так же внезапно, как и начался. Видимость стала кристальной. Маяк почти исчез в массе огней на берегу. Битва за удержание позиции продолжалась три часа. Я плыла прямо на отлично видимые портовые волноломы. Минуту благоразумно размышляла, как среди ночи найти место в этой огромной гавани. Потом беспечно решила, что позабочусь об этом, когда войду. Еще подумав, подняла кормовой флаг, желтый не захотела доставать, понадеялась, что до утра и так никто не заметит моего прихода. Однако я недооценила бдительность пограничных властей. Войдя между волноломами, я спустила паруса и стала медленно продвигаться с помощью двигателя. Вдруг мощный прожектор осветил корпус, потом корму. Счастье, что свет не попал в глаза, иначе я перекувырнулась бы за рулем в узком проходе. Спросили через рупор:

    — Откуда плывешь?

    — С Маврикия.

    — Плыви за нами.

    Небольшая моторка с надписью «Полиция» подошла к борту.

    — Отведем тебя на карантинный буй. Утром придет кто-нибудь на досмотр. Какая у тебя скорость?

    — Могу идти четыре узла.

    — Добро, едем.

    Только пройдя волноломы, я увидела, насколько оптимистичным было мое решение найти место самой. Гавань была огромной и невероятно переполненной. Моторка остановилась возле большого бетонного буя; один из полицейских вскочил на него, подал швартов и заложил на утку. Я на всякий случай подала еще свой — всегда больше верю собственному снаряжению. Полицейский спросил:

    — Ты одна на яхте? Может быть, тебе что нужно, охотно поможем. Может, хочешь что-нибудь поесть?

    Запасов на «Мазурке» хватило бы еще на две недели. В этот момент мне хотелось только спать, но слово «еда» напомнило, что я очень голодна. Особенно хотелось хлеба с маслом. Масло у меня было, хлеб, как всегда в море, заменяли бисквиты. Неуверенно, учитывая позднее время и мундир собеседника, я сказала:

    — Съела бы кусочек хлеба — свежего, горячего.

    — Порядок. Только заполни этот бланк, и мы сразу поедем за хлебом.

    Бланк как бланк. Каждая власть хотела, чтобы я что-нибудь вписывала и подписывала. Переписала корявыми буквами — после трудов перед входом в порт у меня болели руки — некоторые данные из паспорта, отдала бланк на моторку. Она уехала. Я, конечно, не поверила в сказочку о хлебе: чтобы привезли свежий хлеб в полночь, да еще полицейские? Начала убирать на палубе, потом повозилась немного в каюте. Пока лениво размышляла, съесть что-нибудь или сразу лезть в спальный мешок, услышала крик снаружи:

    — «Мазурка», вылезай на палубу, привезли хлеб!

    Мне подали прямо в руки буханку свежего душистого хлеба.

    — Приятного аппетита и спокойной ночи. Счастливой стоянки в Дурбане.

    Все же я сперва поела — хлеб был великолепный.

    Дурбан

    Гавань я осмотрела утром. Вместе с солнцем появился сильный северный ветер, которого я так ждала целую неделю, — догнал меня уже только в Дурбане.

    Карантинный досмотр прошел формально: сотрудник ловко заполнил все бумажки, похвастался знанием нескольких польских слов и уехал. Остальных представителей власти обещал прислать уже в клуб. Сразу же явилась очередная моторка — «Пойнт яхт-клуб» приглашал на стоянку и предлагал буксировку. Приехавший на моторке рыжий человек объяснил, что сейчас у гостевого причала много народу, но для меня один из клубных коллег освободил буй. Через два-три дня для «Мазурки» найдут более удобное место. Стоять на собственном якоре яхтам не рекомендуется — по Дурбану гуляют сильные ветры, и для администрации порта нежелательны лишние хлопоты с дрейфующими судами. Будущее показало, что эти опасения имели основание: ветер со скоростью 30 узлов случался здесь ежедневно, а вечерние бури были еще сильнее. В предпоследний день года шторм силой 55 узлов вызвал наводнение, которое затопило несколько районов города и замусорило всю акваторию порта массой веток, кустов и пней.

    Но первый день пребывания в Дурбане был прекрасен. Я пришвартовалась к одолженному бую между многочисленными яхтами, с удовольствием обнаружила, что в порту уже стояли «Спектрум», «Рамблер» и «Челленджер» — мои старые знакомые.

    Пограничный и таможенный досмотры прошли без проблем. Я получила на подпись очередную кипу бланков и подробную инструкцию о дальнейших действиях. Оказалось, что управление порта желало видеть капитана каждой иностранной яхты лично с целью проведения соответствующего инструктажа относительно условий плавания. Полиция, со своей стороны, желала дать приют имеющемуся на яхтах оружию. Правда, это относилось к моей двустволке, но все равно мне надлежало явиться туда лично. Я начала с управления порта, посчитав, что полиция может подождать.

    Управление порта в Дурбане располагается во внушительном здании. С папкой, набитой бумагами, я довольно долго добиралась до него пешком. По ошибке попала сначала в таможенное управление, которое, впрочем, явно обрадовалось: толстый таможенник сам отвел меня в нужную комнату.

    В управлении порта ко мне отнеслись совершенно неформально. Капитан порта расспросил меня о пройденном пути, о яхте, а затем попросил описать трассу, которой я собиралась плыть дальше. Похвалил за намерение обойти Африку на расстоянии, по крайней мере, 100 миль и попасть прямо в Кейптаун. После этого ознакомил меня со статистическими данными, касающимися выбранной мной трассы, в частности с количеством зарегистрированных суперволн высотой в несколько этажей, скоростью течений на отдельных участках, количеством поврежденных и погибших яхт и судов. Он не запугивал меня и не пытался внушить мне, что я совершаю что-то необыкновенное. Просто речь шла о разработке такого варианта трассы, который гарантировал бы безопасное и эффективное плавание яхте определенной величины и с данным экипажем. Морские консультации давались всем экипажам. Пренебрежение добрыми советами уже кончилось для нескольких яхт большими неприятностями. Особой заботой окружали в Дурбане одиночных яхтсменов, и это было очевидно из разговора с капитаном порта. Вероятно, поэтому сразу после моего выхода из Дурбана все береговые станции стали передавать навигационное предупреждение о польской яхте с одиночной яхтсменкой на борту с просьбой обращать внимание на это судно. Вслед за штормовым предупреждением и другими предполагаемыми катаклизмами трижды в сутки мною пугали всех в эфире на 1000-мильной трассе. Поскольку сообщались точные размеры яхты и номер на парусе, многие суда явно уступали мне дорогу, были и такие, которые подходили и спрашивали, все ли у меня в порядке.

    Вторым срочным делом была передача в распоряжение полиции оружия. Взяв двустволку под мышку, я переправилась речным трамваем на берег. Оружие следовало сдать на железнодорожном посту, так как административно порт подчинялся железной дороге. Бродить по путям, разыскивая этот пост, было опасно, и я направилась в центр метрополии в надежде, что тут полицейский найдется сам. Обнаружила его за первым же углом. Его любезность была прямо пропорциональна величине предмета, который я тащила. Он заботливо объяснил, что я могу не затруднять себя и не искать железнодорожный пост, так как главная городская комендатура расположена рядом. Даже проводил меня туда, чтобы я не заблудилась.

    Однако здесь я не произвела такого большого впечатления. Вероятно, там было и другое оружие. Дежурный офицер передал меня в распоряжение молодой панны. Вместе со мной и двустволкой панна заперлась в кабинете и принялась за дело. Была, очевидно, на стажировке, так как дело двигалось медленно. Сперва долго размышляла, как записать принесенный мною предмет. Просмотрела каталог смертоносного оружия, потом отправилась к начальнику, оставив меня в кабинете с кипой совершенно секретных документов на столе. Начальник распорядился считать мазуркино оружие винтовкой. Одну проблему мы решили. После этого панна попросила разрешение на оружие. Оно осталось на яхте, возвращаться мне не хотелось, и я заявила, что в Польше разрешение не требуется. Панна с удивлением покачала головкой и неуверенно попросила паспорт, ожидая, очевидно, очередного заявления от меня. Но паспорт был со мной, панна раскрыла его, посмотрела и опять удивилась:

    — Оказывается, ты белая. Ты такая загорелая, что я думала… Прошу прощения.

    Я утешила ее, сказав, что не сержусь, тем более, что белая я до противности, причем с рождения. В атмосфере взаимопонимания она записала меня и двустволку и выдала кусочек бумаги, но с печатью. Заверила, что забрать смертоносное оружие я могу в любой момент.

    В конце пребывания в Дурбане, за день до выхода, я явилась в комендатуру забрать свое оружие. Был канун Нового года, что явно чувствовалось по неделовой обстановке. Меня шутливо встретил веселенький дежурный, однако бумажка с правильной печатью и записью в толстой книге сделали его серьезным.

    — Оружие, действительно, у нас, но выдать его мы не можем. Приходи после Нового года к тому, кто принимал.

    — Я уже прошла досмотр и завтра выхожу в плавание. Ваша сотрудница заверила меня, что забрать оружие можно в любой момент.

    — Это была молодая блондинка?

    — Да, молодая блондинка.

    Дежурный переговорил о чем-то с коллегой.

    — На складе двустволки нет. Панна, — он назвал фамилию блондинки, — заперла ее в своем кабинете, хотя делать этого не положено. Но у нас нет ключей и попасть мы туда сейчас не можем. Нужно прийти через два дня, когда она выйдет после праздников на работу.

    Дело выглядело безнадежным, однако я сделала последнюю попытку:

    — Через два дня я не приду: я прошла досмотр и должна уйти в плавание. Впрочем, двустволку я отдала южноафриканской полиции и хочу получить ее обратно от южноафриканской полиции, а не от молодой блондинки.

    После долгих дебатов решили, что полиция по моему распоряжению перешлет двустволку самолетом в Кейптаун в адрес агента. Победила честь мундира, но я не хотела бы оказаться на месте той панны.

    Уладив входные формальности, на что ушло два дня, я получила возможность проявить интерес к пребыванию в клубе. И снова поделиться впечатлениями с прессой, которая уловила меня в шесть утра — такой это трудолюбивый народ. Два пана и пани тщательно записали все, что услышали от меня, сделали несколько снимков. В вечерней газете появилось сообщение о моем плавании с сенсационным комментарием: «Полька не будет первой — ее опередила пожилая яхтсменка из Австралии, Анна Гаш, которая закончила одиночный рейс вокруг света в австралийском порту Баллина».

    Огорчение по поводу Анны Гаш длилось на «Мазурке» всего двенадцать часов. Уже на следующий день я получила разъяснение (потом оказалось, что об этом знали все яхтсмены в клубе). На «Мазурку» пришел Джефф, он жил в Дурбане, и рассказал мне, как он выразился, всю правду. Австралийская яхтсменка на этапе Дурбан — Кейптаун плыла вместе с ним — не хотела выходить без экипажа. Они, действительно, попали в очень трудные погодные условия, и плавание оказалось тяжелым.

    «Пойнт яхт-клуб» сдержал слово: через два дня я смогла перейти к гостевому причалу, пришвартовавшись к плоту из трех яхт. Меня устроили вне очереди, так как учли, что одиночный экипаж «Мазурки» больше нуждается в удобствах. «Спектрум» и «Челленджер» еще ожидали места. Теперь я могла приступить к уборке яхты и пополнению запасов. Рядом стояли две австралийские яхты, французская, немецкая, канадская, английская и новозеландская. Все международное общество состояло из искушенных яхтсменов. «Желторотые» имели за плечами «только» переход через Индийский океан из Австралии, остальные обошли три четверти света.

    Как обычно, по яхтам лазали дети. Однажды на палубе появилась шестилетняя веснушчатая дама и тщательно осмотрела все уголки. Поскольку она передвигалась с кошачьей ловкостью и проявляла профессиональный интерес, у меня не было сомнений, что передо мной яхтенный ребенок.

    — Ты кто?

    — Я с той голубой яхты с австралийским флагом, — показала она на себя. — Знаю твою яхту с Портленда. Ты была тогда больна, поэтому я пришла посмотреть на тебя здесь. А теперь иди к папе с мамой.

    При входе в Дурбан на судне экипаж имел право беспрепятственно передвигаться в пределах 50 км. Для более дальних экскурсий требовалось получить одноразовый пропуск. При досмотре меня заверили, что это пустая формальность, нужно только оформить пропуск в департаменте лично. Я хотела провести новогодние праздники в доме знакомых яхтсменов и направилась в нужное учреждение.

    На двадцатом этаже небоскреба меня приняли два пана. Я представила просьбу о разрешении на выезд. Пан помоложе, в белом мундире, произнес:

    — Пожалуйста, заполните анкету и внесите на счет нашего департамента залог. Таковы правила для туристов.

    — Я не туристка. Приплыла на яхте, представляю в одном лице капитана и экипаж.

    — Для нас это не имеет значения. Если нет визы, то вносится залог. Деньги мы возвращаем при отъезде из страны.

    — Я запрашивала визу, но мне объяснили, что капитану виза не требуется.

    — Для входа в порт и стоянки, действительно, не требуется. Но для экскурсий по стране виза нужна обязательно. Или залог, его может внести знакомый, или не дается разрешение на выезд из Дурбана. Таковы правила.

    Тут я разозлилась не на шутку: не была преступницей, освобождаемой на праздники под залог, была капитаном яхты, которая стоила в сто раз больше требуемого залога и оставалась в мое отсутствие в порту. Я вышла из департамента с твердым намерением ничего не платить и никуда не выезжать из Дурбана.

    В противоположность официальным властям клуб относился к иностранным гостям доброжелательно и с уважением. Клуб был старый — столетний, с традициями и обществом знаменитых яхтсменов. Гости пользовались всем наравне с членами клуба. Здесь дамы также не имели доступа в бар и могли напиваться только в ресторане. Впрочем, женщины всего лишь несколько лет назад получили право быть полноправными членами клуба, а не живым приложением к мужу, отцу или брату. Разумеется, иностранки пользовались исключением, а я вообще была суперисключением. Меня — единственную из всех гостей с иностранных яхт — пригласили на праздничный прием, устроенный самыми почетными и самыми знаменитыми членами клуба.

    Поначалу я думала, что проскучаю весь прием. В нарядно украшенный зал входили седовласые дамы и джентльмены. Меня усадили за подковообразный стол, в центре подковы — командор и президент, между ними — я. Из речей командора и президента я поняла, что они чрезвычайно рады встрече с достойными людьми и с почетным гостем, т. е. мной. Наступил мой черед произнести речь. Я высказалась не менее элегантно, похвалив клуб и отметив, что горжусь честью, которая была оказана экипажу «Мазурки» столь уважаемым обществом. Командор вручил мне памятные подарки, я передала президенту флаг «Мазурки», который, к счастью, предусмотрительно захватила.

    После торжественной части все приступили к еде. Выступления стали менее официальными, во время десерта на смену тостам пришли уже шутки, анекдоты.

    Экипажи иностранных яхт не хотели отставать и тоже устроили праздничную встречу в клубе. Все явились очень нарядные и торжественные. Речей у нас не было, вероятно потому, что не было командора и президента. Темы разговоров тоже были другими: мы говорили в основном о том, что с нами было, и немного о том, что будет, т. е. о пути в Кейптаун.

    Все праздничные дни были у меня расписаны по польским домам. Однако несколько странным было это рождество: вроде бы польским — с подарками под елкой и одновременно африканским — с жарой и купанием в домашних бассейнах. Я чувствовала себя среди благожелательных и приветливых людей, говоривших по-польски, ближе к дому, но все-таки это был Дурбан…

    Перед выходом я пополнила запасы продовольствия, топлива, воды. Отремонтировала разные тросы — мягкие особенно пострадали, причем в штиль, а не при сильных ветрах. Устранила мелкие потертости на парусах, сменила выпускной шланг двигателя, приобрела новую аккумуляторную батарею. Осталось только дождаться подходящего момента для старта: опытные яхтсмены из клуба советовали выбрать день, когда после очередного циклона давление начнет подниматься. В этом случае можно будет надеяться на северные ветры в течение двух-трех дней, т. е. обеспечить быстрый спуск на юг. Все экипажи внимательно слушали метеосводки.

    Новый год принес морось и довольно низкое давление — следовало ждать. На следующий день морось кончилась, давление перестало падать. Утром 3 января я отдала швартовы.

    Вокруг мыса Игольный

    Я лавировала между кустами и ветками, оставленными последним наводнением, — еще на рейде было полно этой мерзости, разносимой течением в обе стороны. Круто в бейдевинд уходила в море, разумеется, при встречном ветре. И где эти северные ветры, которые вроде бы должны преобладать летом у восточных берегов Африки? Пока лишь мертвая зыбь подтверждала наличие более мощных дуновений в далеком океане.

    После полудня ветер вдруг усилился. Очевидно, в районе Дурбана меня решили каждый раз угощать штормовым ветром с юго-востока в союзе с ливнем и отвратительной видимостью. Отход от берега имел еще одну положительную сторону — кончились суда: мимо меня прошло всего два танкера. Ночью в проливной дождь я с трудом разглядела огонь маяка Грин-Пойнт.

    Ветер перешел к восточному направлению и к утру совершенно ослаб. После шторма осталась, как обычно, мертвая зыбь. Слабые дуновения с востока сменились сильным северо-восточным ветром. Наконец-то! И хотя мне приходилось много работать с парусами — я пыталась подбирать оптимальные по ветру, но это обеспечивало великолепное продвижение на юг. За каждые двое суток ветер делал полный оборот вокруг розы ветров. Сильные северные ветры переходили в слабенькие западные. Потом сворачивали на юг, усиливались и, перейдя к восточному и северо-восточному направлению, превращались в шторм. Так было каждый второй вечер, а каждое второе утро наступал штиль с мертвой зыбью. Поскольку я плыла при переменных ветрах, в действии находились почти все паруса: попеременно большие, малые, грот зарифленный и без рифов, иногда грот отправлялся на отдых, если мешал работать большой генуе. Я спускала паруса, поднимала, вносила и выносила парусные мешки — прекрасное занятие для сохранения фигуры и психического равновесия. Сменив за полдня семь раз паруса, размышлять о высших материях я уже не могла.

    При локальных изменениях погоды систематически росло давление, которое в ближайшие дни обещало стабилизироваться, что означало приход сильного ветра с востока. Так уже бывало не раз в этих широтах. Независимо от местных кручений ветра, а может быть именно из-за них, течение было малостабильным и в основном встречным относительно ветра. Главный поток я оставила далеко у берегов, но действие его остатков все еще было небезразличным.

    На пятый день плавания подошла к 33° южной широты. Очень сильный, до 35 узлов, ветер в третий раз повернул на юг и вызвал неожиданную аварию. Поздно вечером услышала хлопанье парусов. Поправила положение воздушного стабилизатора, но это нисколько не помогло — паруса продолжали заполаскивать. С фонариком в руке — ночь была исключительно темная — я влезла на раму авторулевого. Стабилизатор свободно вращался вокруг своей оси. Почти на ощупь проверила все детали. Оказалось, что сломались фиксаторы червячной шестерни и колесо беспрепятственно крутилось на валике. Авторулевой можно было списывать, во всяком случае, в данный момент.

    Спустила паруса, легла в дрейф: наконец-то появился конкретный повод для переживаний. Мысль о возвращении в Дурбан отбросила сразу — задаром отдать такой кус дороги и возвращаться с мучениями на бис? И не подумаю. Ближайшим на моей трассе портом был Ист-Лондон. Но я как-то не испытывала симпатии к этим южноафриканским портам, открытым океану, расположенным на наветренном берегу и омываемым сильными течениями. Решила, что лучший путь — это путь к цели, т. е. в Кейптаун. Без авторулевого будет, конечно, труднее, но ведь я не собралась на прогулку в ближайший лесок, а опыт плавания без авторулевого у меня уже есть. Придется максимально управлять яхтой вручную, остальное — навигацию, смену парусов, зарядку аккумуляторных батарей — выполнять по мере возможности. Время на еду и сон также ограничу до минимума. Если буду валиться с ног от усталости, то лягу в дрейф и немного посплю — может быть, условия позволят спуститься в каюту. А вообще, я должна придумать способ, как устранить неисправность, хотя бы временно. У меня теперь будет уйма времени на размышление.

    Таков был мой план на будущее — простой и ясный. Я вытащила лопасть авторулевого из воды и села к румпелю. Началась первая ночь личной вахты.

    Утром ветер вдруг усилился. Удар ветра опередила подошедшая черная туча, за которой шли другие. Выло с юго-востока. Генуя выдержала первый натиск, хотя положила «Каурку» на бок. Я сменила геную на кливер и смотрела, как усиливаются волнение и шторм. Впрочем, шторм был легальным — о нем оповестили все береговые станции для территории между мысом Игольный и Ист-Лондоном. По прогнозу ветер должен был достичь в среднем 45 узлов. К вечеру он достиг большей силы. Волны стали огромными. Я несла вахту у румпеля вторую ночь, хотя можно было этого и не делать: «Мазурка» обладала способностью справляться с такой погодой, но при моем участии она продвигалась вперед эффективнее. В полночь ветер явно свернул к востоку и стал еще сильнее. Появился великолепный случай проскочить мыс Игольный. В этих широтах течение поворачивало вокруг континента, так что восточный шторм явился словно по заказу.

    Реку течения я пересекала сутки. В борт яхты били зеленые груды воды. Сперва они принимали форму больших зеленоватых водоворотов, которые затем выпячивались и перекатывались через палубу. Сзади ветер гнал серую волну с пенистым гребнем. «Мазурка» подставляла ей корму и в общем справлялась. Сбоку шла зеленая волна, образуемая течением, — овальная и совершенно неорганизованная. Появлялась там, где ее не ждали, и либо поднималась, либо расползалась по сторонам. Иногда она вливалась в кокпит спокойно, иногда обрушивалась водопадом. Против этой волны «Каурка» пыталась выставить нос, что у нее не всегда получалось. Несколько более солидных волн попытались расплющить меня в кокпите в блин, и когда с правого борта опять вырастала зеленая мерзость, я, как умненькая, ложилась под румпелем вниз животом. Одна из них выросла так же неожиданно, но сперва положила «Мазурку» на бок, а только потом поднялась и слизнула плот. Я перевесилась через леера и начала воевать с течением. Плот висел на тросе, но отчаянно сопротивлялся водворению на место, в чем ему усердно помогало течение. Я применяла разные тросы и способы, чтобы перехитрить течение, но тросы соскальзывали с чехла, а ручки, служащие для переноски плота вручную, одна за другой обрывались. Плот плыл возле борта еще минуту, а потом совсем оторвался и направился вместе с течением в сторону Антарктиды. Мне осталось вписать потерю в яхтенный журнал и вернуться к действительности, т. е. к управлению яхтой. Шторм продолжался всю ночь, и волна успела еще порвать трос лопасти авторулевого. Утром все успокоилось. Пришли легкие ветерочки с запада. Я была на широте мыса Игольный — пробилась через главный поток течения. Теперь можно было плыть прямо на запад по 35 параллели.

    В течение трех дней через каждые четыре часа курс был 170° или 310°. Ветер бродил между западом и юго-западом. Крепчал равномерно, слабел тоже спокойно. Плавание в открытом океане было роскошным по сравнению с каботажным. Метеопрогнозы также отказывали в ветрах на расстоянии далее 50 миль от берегов. В зонах Ист-Кейп и Вест-Кейп, охватывающих пресловутые «ревущие сороковые», ветры были на десять узлов слабее, чем прибрежные. На практике это выглядело так, что галс к суше повышал нервозность погоды, галс от суши — стабилизировал ее.

    На третий день погода установилась окончательно. Даже плавание в сторону берега стало спокойным. Дуло еще с юго-запада, но уже совсем анемично, а к вечеру все утихло. Такие тихие вечера, впрочем другие тоже, были опасны: мне чрезвычайно хотелось спать. Пока что я спала всего по два часа в сутки, а остальные 22 управляла яхтой. Но в первый же спокойный вечер глаза закрылись сами. Я устраивала легкие дремки в кокпите: чуточку спала и через несколько минут просыпалась, обеспечивая таким способом почти непрерывную обсервацию. Суда уже начали появляться, но еще не густо. Я приближалась по параллели к мысу Игольный.

    Одиннадцатого дня плавания ожидала с интересом и беспокойством: по календарю это было 13 января и к тому же пятница. Разве может не произойти что-то необычное тринадцатого в пятницу? Действительно, эти сутки полностью оказались необычными. С рассвета на голубом небе светило солнце, с кормы дул умеренный восточный ветер. Волны совсем сели, море даже поголубело. Стало тепло, я сидела у румпеля в летнем наряде. Поставила большую геную и несла вахту почти непрерывно. И лишь мечтала об исправном авторулевом в качестве дополнения к такому комфортабельному плаванию.

    В общих чертах я уже продумала, как его отремонтировать, и сейчас размышляла, стоит ли класть «Мазурку» в дрейф, чтобы приняться за работу, или лучше сидеть возле румпеля, отсчитывая мили в нужном направлении. На всякий случай размышляла не торопясь, тем самым зарабатывая ежечасно по приличному куску дороги на запад. После обеда решила, что ремонтом заниматься уже поздно, и с облегчением отложила дело до утра. Яхта была совершенно исправна, а управление ею вручную, хотя и изматывало, было эффективным. Поздней ночью многочисленные рыболовные суда заставили меня выполнять внеплановые маневры. На рассвете я разрешила себе короткий сон на койке. Очень хороша была эта пятница тринадцатого января…

    Летняя погода продержалась еще двое суток. Солнечные дни сменялись безоблачными ночами, полными звезд. Суда теперь шли густо, поэтому сон исключался. Так я оказалась на траверзе бухты Мосселбай. Над портом сияло зарево, манившее сменить курс на север. Всего несколько часов плавания — и можно остановиться в спокойном месте, выспаться, отремонтировать авторулевой. Последняя оказия на южном побережье. Но и до мыса Игольный оставалось только два градуса долготы, а потом — лягушачий скачок до Кейптауна. Стоит ли прерывать плавание? С другой стороны, попутные ветры в течение трех суток подряд предвещали некоторую перемену: уже начинало поддувать с юго-запада. Очевидно, мыс не собирался пустить «Мазурку» слишком легко. И все-таки в порт я не вошла — опять победила жадность: не хотела терять времени на стоянку. Ведь до цели оставалось так немного.

    С рассвета небо на востоке было красным, пришел сильный западный ветер. Начал с 20 узлов, быстро достиг 30. В прогнозе погоды появилось штормовое предупреждение, которое оказалось верным на трое суток. Шторм гулял между северо- и юго-западом, скорость ветра не падала ниже 40 узлов, а в среднем составляла 45. Я галсировала раз на юг, раз на север, смену галсов часто ускоряли суда. Почему-то все они словно сговорились плыть вокруг Африки именно в это время. Прятались в волнах по верхушки мачт и снова появлялись, «Мазурка» делала то же самое. Волны снова выросли, но были другой формы. Между вершинами и подошвами возникали спиральные образования. На каком-то основании, похожем на овальную воронку, вырастал круглый стожок, а потом разливался по ближайшим водным вершинам и подошвам. Ветер дул преимущественно горизонтально и устраивал непрерывные брызговые души с сорванных им гребней. Брызги летели с высоты салинга и заливали всю палубу и кокпит. Били прямо в глаза и нос, влезали за ворот, под капюшон и текли по спине холодными струйками. Каждые два часа я меняла совершенно мокрую одежду на менее мокрую, которая успевала немного стечь, повисев в каюте под потолком. Одетая все время в мокрые тряпки, я не мерзла — работа за румпелем согревала.

    Я форсировала плавание парусами, которых несла больше, чем того требовало благоразумие. Но только таким способом у меня был шанс пробиться на запад против ветра и встречного течения, появившегося, очевидно, в результате длительного шторма. Время от времени ветер наносил удар вертикально, вдавливая яхту с высоты под воду и заполаскивая паруса. Выраставшая от него спиральная гора пыталась удержать «Мазурку» в этом положении. Но яхточка стойко сопротивлялась: ветер хлестал ее по парусам, волна била с бортов и носа, объединенные ветроволновые силы загоняли под воду, но она упорно продвигалась на запад.

    Через двое суток я решила изменить тактику. Но сперва легла спать и проспала целых два часа. Сон был необходим не только как сон: нужно было дать отдых натруженным до дыр рукам, которые не хотели распрямляться после двухсуточного управления яхтой. Потом основательно поела и еще приготовила еды впрок: мне надоело питаться шоколадом, финиками и водой. Затем легла на галс от суши — готова идти даже в Антарктиду, если только миную по пути мыс Игольный. Так, ныряя и вылезая на волну, и непрерывно принимая соленый душ, я управляла яхтой до захода солнца.

    А на закате произошло что-то странное: ветер стих почти неожиданно — превратился в умеренный зефирчик, а волны разгладились до неприличия. На горизонте показалось судно — шло с севера почти южным курсом. Подождала, пока минует меня, и взяла радиопеленг. Находилась точно в 25 милях на юг от мыса Игольный — «Каурка» вернулась в Атлантику. Сменила курс на 300° — только бы подальше от этой условной границы между океанами. Перевела судовые часы. Теперь не надо пересчитывать, который час дома, — время в Польше и на «Мазурке» стало одинаковым.

    Почти сутки держались слабые юго-западные ветры при солнечной погоде — Атлантика встречала меня хорошо. 20 января на горизонте увидела мыс Хангклип — высокую гору у входа в бухту Фолс-Бей. По другую сторону бухты находится мыс Бурь, коварно переименованный в мыс Доброй Надежды. Ветер крепчал и перешел на юго-восточное направление. Быстро вычислила, что в полночь, а может и раньше, я могу быть в Кейптауне. Вместе с силой ветра росло также, к сожалению, волнение. Перед заходом солнца я уже целилась носом в коричневые скалы мыса Доброй Надежды, который для меня был скорее штормовым, ибо начался регулярный шторм. При первых проблесках маяка на мысе заменила кливер штормовым и зарифила грот. На небе не было ни единой тучки, а из бухты Фолс-Бей дуло словно тысяча чертей. Недаром на мыс Хангклип легла белая скатерть из облаков. Со штормом и волной я плыла параллельно берегу. Хотела добраться хотя бы до бухты Столовой и там дождаться рассвета. Но не смогла: волны были такими высокими, что разглядеть, а тем более опознать входные маяки было невозможно. Иногда с вершины водяной горы я видела проблеск, но потом найти его уже не могла. Впрочем, шли густо суда, и я не была уверена, что вижу — мачтовые огни судов или огонь маяка. В полночь положила «Мазурку» в дрейф — следовало дождаться рассвета.

    Вместе с солнцем показался в дымке большой плоский предмет — Столовая гора. Хотя дуло еще порядком, я поставила паруса и поплыла в ее сторону. Радиопеленги, на астронавигацию было жалко времени, показали, что я нахожусь в верхнем углу равнобедренного треугольника с основанием, образованным мысом Доброй Надежды и Грин-Пойнтом. Ночной дрейф все же снес «Мазурку». Ветер и волнение начали уменьшаться только в нескольких милях от берега. Потом гора Двенадцати апостолов загородила все. С носом в сторону Кейптауна, расположенного у подножия гор, я качалась на мертвой зыби под слабым ветерком. Я так устала, что хотела достичь порта в этот день непременно. Пыталась даже помогать парусам двигателем. Медленно миновала Грин-Пойнт. В бухте Столовой масса судов стояла на якоре. Уже были видны волноломы и вход в порт. Лишь окраска неба над городом не радовала: голубизна переходила на горизонте в желто-рыжий цвет. Отсюда шел ветер — опять сильный, встречный. Я очень хотела проскочить в гавань раньше него, так как не была уверена, что выдержу столько ночей подряд без сна. На траверзе появился правый край наружного волнолома и засветил зелеными огнями. Я была почти в Кейптауне. Но одновременно начал молниеносно крепчать ветер. Выбрала все шкоты — паруса стали плоскими. Через несколько минут анемометр показывал 50 узлов: Кейптаун пытался выдуть «Мазурку» совершенно серьезно.

    Я галсировала в сторону порта со скоростью семь узлов. Паруса почти лежали на воде. Я понимала, что парусов слишком много, а сама комбинировала, как галсировать ночью в гавани в такую погоду. Ветер усилился до 55 узлов и заставил меня сбросить грот, но скорость яхты все равно была шесть узлов. Один поворот, второй — полветром входила за волнолом и вглубь гавани, не слишком заметно приближаясь к следующим воротам с огнями. В это время прилетела полицейская моторка, очевидно, здесь были те же порядки, что в Дурбане.

    — Входишь в порт? Если да, то плыви за нами.

    Мысль хорошая, но как это сделать? Я как раз пыталась плыть в указанную сторону. Моторка покрутилась вокруг:

    — Дадим буксирный трос, будет быстрее. Здесь уже близко до клуба.

    Но я, как всегда, предпочитала собственное снаряжение. Вытащила бухту буксирного троса на палубу, заложила за носовую лебедку и провела через ролик. Экипаж моторки из вежливости хотел получить трос из рук в руки. Напрасно я кричала, что брошу его в воду и подцеплю крюком с подветренной стороны, меня, вероятно, не слышали. Во всяком случае, подходили с наветренной. Очередная короткая волна и сильный порыв ветра бросили нос моторки на носовой релинг, который развернулся на 45° и, к счастью, задержался перед штагами. Но трос был принят и «Мазурка» шла против ветра со скоростью десять узлов. Фонтаны с носа доставали до кокпита. Меня мучила мысль о релинге. Наверно, зря я согласилась на буксировку, лучше бы убежала из порта и подождала бы, пусть хоть до рассвета, пока ветер стихнет.

    Полицейская моторка передала трос второй, которая вошла в яхтенную гавань. Хорошо, что меня не заставили ждать до утра на карантинном буе. С берега протянулись руки к швартовам. Кто-то воскликнул по-польски: — Приветствуем в Кейптауне!

    На высокой набережной стояла небольшая толпа и радостно говорила по-польски. Нашелся даже большой букет цветов. Так мило встретили меня экипажи находившихся в Кейптауне польских судов. Мне показалось, что я вернулась на родину.

    Даже таможенник с полицейским подождали с формальностями, пока земляки радовались мне в зале клуба. Я сидела, среди улыбающихся людей, ослепленная светом и оглупевшая от шума. Путала экипажи, капитанов, механиков. С трудом отвоевала возможность сменить мокрую штормовку и резиновые сапоги. Не ощущала ни усталости, ни сонливости. В мыслях, наверно, все еще входила под шторм в порт. Вскоре пошла домой телеграмма: «Мазурка» пришвартовалась 21 января в Кейптауне».

    Начало гонки

    Пребывание в Кейптауне я представляла в виде длительного отдыха, чередующегося с подготовкой к последнему этапу плавания. Однако жизнь внесла в мои планы существенную поправку уже на следующий день. Утром я узнала об успехе английской яхтсменки Найоми Джеймс.[9] Весть об ее одиночном плавании вокруг света дошла до меня еще в Дурбане. Однако тогда она не вызывала тревоги: Найоми одолела всего лишь четверть пути. А тут мне сообщили, что англичанка уже подходит к западным берегам Южной Америки и 1 февраля надеется быть в Рио-де-Жанейро. Ее яхта была на 6 м длиннее и безусловно шла быстрее «Мазурки». В самом ли деле она плыла так быстро, что за восемь недель пролетела через два океана, я не была уверена, тем не менее дело выглядело серьезно. Все мои планы об отдыхе и туризме требовалось отставить и заняться подготовкой к старту в гонке, которую уготовила мне судьба. «Мазурка» заработала абсолютное первенство и допустить ее поражения было невозможно.

    Через неделю я получила еще одно известие, сильно отличавшееся от предыдущего: Джеймс вроде бы находилась в тысяче миль от восточных берегов Австралии. Разница в целый океан — не пустяк, но на всякий случай я решила рассматривать ее местоположение опасным для меня и не терять ни одного дня. Так же считали экипажи польских рыболовных судов, стоявших в порту. В те дни Кейптаун выглядел почти польским портом: суда «Бонито», «Индус», «Вега» и «Орцын» меняли экипажи и проводили ремонт. Позднее к ним присоединился «Гриф поморский». У каждого причала развивался бело-красный флаг, а в яхтенной гавани еще один — «Мазурки». Экипажи именно этих судов устроили мне шумную встречу в момент прибытия в порт, а на следующий день приступили к ремонтным работам на яхте. На «Индусе» отремонтировали поврежденную часть подруливающего устройства — вернули его почти новым, судовой электрик проверил электрооборудование, механики навели чистоту. Экипажу «Мазурки» дали задание отдыхать после трудного плавания. Я получила приглашение на все суда одновременно, а от «Бонито» — на полный пансион с отдельной каютой. Как ни заманчиво было это предложение, я им не воспользовалась. Кейптаун — далеко не спокойный порт. Почти каждое утро на голубом небе появлялись белые облака и скатертью накрывали Столовую гору. К полудню с нее срывался очень сильный юго-восточный ветер и мчался в порт. Он выл, свистел и заставлял максимально напрягаться швартовы. В этих условиях яхту лучше было не оставлять.

    Капитан «Бонито» понял мои опасения, поэтому вместе с приглашением на ужин прислал вахтенного на палубу «Мазурки». Я могла спокойно уходить с яхты. Впрочем, экипаж «Бонито» организовал целую службу на «Мазурке». Каждое утро приходили два матроса, которым я давала очередное задание. Так были проверены все тросы и блоки, подшипники и крепления, отремонтирован сломанный носовой релинг и даже надраены борта снаружи, чтобы польская яхта в чужом порту выглядела достойно. Помощь оказывали все, так что у самого маленького польского судна в Кейптауне казался самый большой экипаж. Вечера я проводила на польских судах. Ступив на трап, чувствовала себя как в родном краю, хотя за стенами был чужой порт и чужой мир. У нас были общие дела и общие проблемы, и мы прекрасно понимали друг друга. Ни в одном другом порту я не была так близко к дому…

    Мне приходилось действовать на нескольких фронтах: соответствующие сервисные службы проверяли оба моих двигателя и радиотелефон, знакомые помогали делать покупки. Это было для меня очень важно: порт располагался от центра очень далеко и даже в самом порту, очень обширном, обходиться без машины было трудно.

    Атмосфера непрерывной спешки не очень благоприятствовала налаживанию светских контактов, вероятно поэтому некоторые сторонились «Мазурки». Я тоже не всегда могла сохранить безупречную вежливость и даже прослыла конфликтной особой после беседы с местными журналистами. Позволила себе высказаться довольно нелестно о технологии, примененной при изготовлении подруливающего устройства и зарядного агрегата, доставлявших мне столько хлопот, и заявила, что могу обосновать свои претензии расчетами и схемами. На следующий день в прессе появились статьи с захватывающими заголовками: «Английский мусор осложняет рейс польской яхтсменки». Конечно, бомба не разорвалась, но часть людей осталась недовольна моим острым и недипломатичным высказыванием. Однако были и такие, которые обрадовались, что кто-то наконец публично сказал правду. К счастью, экипажи судов не принимали близко к сердцу мой далеко не ангельский характер. Они знали, почему меня нервирует каждый лишний день стоянки и о какой ставке идет речь.

    В «Ройал-Кейп яхт-клубе» я также нашла полное понимание. Местным яхтсменам мои проблемы были ясны — они понимали, что я хочу выиграть эту неофициальную гонку, и очень выручали меня. Вне очереди мне дали на сутки место на слипе. Подводная часть не сильно обросла, однако шлифовка и новый слой краски могли увеличить скорость. А при длительном пробеге даже пол-узла идет в зачет. Время так подгоняло, что я погрузила часть продовольствия на яхту, когда та находилась еще на слипе.

    Ремонты, чередуемые с покупками и многочисленными визитами на польские суда, оставляли очень мало времени на общение в клубе. Но появилась «Бетти Дж.» с Леонардом и Бетти — и время должно было найтись. Они также обходили мыс Игольный большой дугой без остановок в портах, при точно такой же погоде, как и я. Теперь мы вместе удивлялись, куда девались юго-восточные ветры в этой части земного шара, которые так расхваливало Британское адмиралтейство. Сообщили, что экипаж «Саги» вскоре после выхода из Дурбана потерпел аварию: сломалась мачта и они вернулись в порт на аварийном такелаже. Хорошо, что люди не пострадали.

    Следом появилась «Винчилла». Ее экипаж — симпатичная южноафриканская пара с двумя детьми — стартовал из Дурбана и собирался в кругосветное плавание. Путь до Кейптауна был их первым морским крещением. Еще в Дурбане они советовались со многими яхтсменами, но никто не предполагал, что у них такие смелые планы. Мы с Леонардом слушали рассказ храброй семейки и у нас волосы вставали дыбом. Плыли от порта до порта, вся их навигация заключалась в том, что они считали… горы на берегу. Только от нас услышали о существовании различных морских карт, в том числе содержащих планы портов и отдельных островов, — это была для них сенсационная новость. Весьма сожалели, что не знали об устройствах, называемых радиомаяками, и об использовании радиопеленгов для определения местоположения. Об астронавигации мы не стали даже спрашивать — чтобы не пугать их. Они советовались, как им плыть дальше — вдоль берегов возле пляжей или сразу к острову Св. Елены, расположенному от Кейптауна в 1700 милях. Мы не знали, что и сказать… Наверно, все же лучше было бы двигаться вдоль пляжей: на пути к Гибралтару лежат еще и Канарские острова, откуда в пассате трудно не попасть в одну из Америк. Эта пара была, к счастью, исключением. Большая часть яхтсменов, встреченных мной в Кейптауне, имели огромный опыт. Местные — тоже. Трудные условия плавания в этой акватории не терпели дилетантов.

    Сразу же после «Мазурки» пришел в порт немецкий яхтсмен-одиночка Ролло на маленькой яхточке «Сольвейг». Наши пути пересекались где-то на Таити. Ролло плыл через Новую Гвинею, провел на великом острове четыре месяца — снимал фильм для телевидения. Еще четыре плыл до Кейптауна, что называется с яхтсменской настойчивостью. Ролло был загнан не меньше меня — такова судьба одиночного яхтсмена в порту. Он ожидал приезда близкого человека, я — тоже. Муж неожиданно сообщил по телефону, что на несколько часов сможет прилететь в Кейптаун. Наши рыболовные суда меняли экипажи: утром прибывала новая смена, а вечером отправлялась домой прежняя.

    И этим нескольким часам я была чрезвычайно рада. Праздничное настроение в душе не омрачал даже ремонтно-упаковочный беспорядок, царивший на палубе и внутри яхты. Я сгребла часть барахла с коек, часть вынесла на палубу и при полном параде поехала с агентом в аэропорт. Досмотр прошел быстро и четко. Снова мы были вдвоем. Вернулись на «Мазурку». Разместить гостей и организовать прием между пакетами было довольно трудно, тем более, что время исчислялось минутами. Однако было даже шампанское, подаренное мне на Новый год в Дурбане. Бутылка счастливо окружила Африку, выдержав штормы у двух мысов. Лучшего случая и более подходящей компании распить ее я не могла себе представить, хотя вино было теплым и пенилось не в хрустальных бокалах. Муж вместе с инспектором паном Самодинским проверил яхту и оборудование. Хорошо, что комиссия не вынесла мне выговор по поводу беспорядка на яхте, вероятно, из-за недостатка времени. Как раз настала пора ехать в аэропорт. На этот раз мы прощались более оптимистично — только до Лас-Пальмаса. Пустяк по сравнению с целым светом.

    Для туристских удовольствий я смогла выделить в Кейптауне всего одно воскресенье. Меня повозили по окрестностям, показали центр старинного университета. Всюду было необыкновенно красиво, но мой мозг сверлила одна мысль: француженка Брижит Удри. Она также плыла вокруг света и тоже хотела, как Найоми Джеймс, опередить «Мазурку». Правда, действия Брижит не были столь таинственны, как у Найоми, но плыла она отлично и умно, так что пренебрегать ее умением и возможностями было нельзя. Яхта у нее была чуть больше «Мазурки». От коллеги по клубу я узнала, что 1 февраля Брижит вышла с Таити с намерением обойти мыс Горн — сама написала об этом в письме. Если затем она дойдет до острова Св. Елены, на котором уже была по пути в Кейптаун, то ее «кругосветка» будет закончена. Нам осталось преодолеть одинаковое расстояние, но француженка могла рассчитывать все время на сильные ветры. Для меня же полной неизвестностью являлся экваториальный пояс: если попаду в штиль, то могу потерять неделю и больше. Поэтому только немедленный выход из Кейптауна оставлял мне шанс на победу. И вместо еще одной воскресной прогулки я сделала заявку на досмотр. Яхта была в порядке, запасов воды и продовольствия приготовлено на три месяца.

    5 февраля рано утром я была готова к выходу. Экипажи «Бетти Дж.», «Винчиллы» и другие вытолкнули «Мазурку» из рядов яхт, стоявших между плавучими причалами. Кто-то позвонил в колокол, висящий перед клубным зданием: так прощались в клубе с каждой яхтой, уходившей в далекое океанское плавание. Под звон колокола я направилась к выходу. На краю волнолома кто-то еще бросил вслед яхте цветы. Они остались за кормой. Может, в Кейптауне соблюдают такой же обычай, как в Полинезии?

    На рейде состоялось еще одно прощание. К якорному месту направлялся польский траулер «Гринваль». «Мазурку» проводили последние услышанные мной в южноафриканском порту слова: «Счастливого пути!» Гонка началась…

    Южная Атлантика

    Южная Атлантика — дружественный океан, — говорили мне многие яхтсмены. Еще в Маккае Джон и Хэзер заверяли, что плавание проходит здесь без капли воды на палубе. Опасения, что у меня не будет возможности проверить это, не возникло: мне предстояло плыть к экватору Из Кейптауна я вышла в штиль. В бухте Столовой крутился ветер, западный, слабый и переменный, на ночь вообще выключавшийся из работы. Курс пересекала масса судов. До рассвета были видны огни маяков на островках Дассенэйланд и Робсенэйланд, а также зарево над городом. Я хотела сперва отойти от берега, а затем целиться в остров Св. Елены. Только течение вежливо помогало мне принимать более северное направление.

    Такая неопределенность продолжалась два дня. Потом ветер стал сворачивать к югу, стрелка барометра поползла вверх. И началось! На третьи сутки к вечеру разразился юго-восточный шторм, предсказанный радио Кейптауна. На палубе появились не капли — ушаты воды. «Мазурка» мчалась по океану под одним кливером. Быстро осталась у берегов судоходная трасса. Какое это было плавание! 140 миль в сутки, в нужном направлении, без дрейфа, при почти безоблачном небе. Если бы только температура была повыше, особенно ночью.

    Через два дня антициклон кончил качать холодный воздух из Антарктиды в сторону экватора. Ветер ослаб, но держался ближе к южному направлению. Я достигла 31° южной широты, можно было считать, что это уже летний край пассата. Внимательно искала на небе знакомые белые барашки — симпатичных спутников приличной погоды. От 30° плавание, действительно, стало спокойным. В соответствии с прогнозом Атлантика держалась спокойно. Теперь на палубу не попадало ни капли воды. Тяжелую геную можно было заменить «малышкой». Нельзя было заменить лишь толстую штормовку: хотя противоводная защита мне уже не требовалась, но она служила пока дубленкой. Погода менялась, однако самым благоприятным образом. Ветер колебался от юго-западного до юго-восточного. Небо редко было полностью покрыто тучами. С повышением давления ветер усиливался до четырех баллов и держался около полутора суток. Затем давление чуть упало, ветер тоже ослаб до трех баллов. Рост давления вызывал легкое похолодание, снижение — приятно повышало температуру воздуха. Океан при такой погоде разбалтывался не сильно.

    На 25° пассат посерьезнел и стал стабильным. По-прежнему был чувствителен к колебаниям давления, но дул на балл сильнее. Увеличились суточные пробеги — ежедневно «Каурка» преодолевала по сто с лишним миль на пути к дому.

    Единственно, что меня огорчало, был именно дом. Плылось мне великолепно, погода была отличная, на яхте все действовало безупречно, а я никому не могла этим похвастаться. Каждый вечер в установленное время настраивала приемник на частоту Гдыни-Радио — и ничего. Вместо знакомого вызова в эфире творилось что-то странное. Начиналось с «пири-пири», затем шел длинный разговор на совершенно неизвестном мне языке — иногда диалог, чаще монолог. Время от времени слышалась торжественная мелодия: Нередко речь прерывалась собачьим лаем. Я не знала, что это за станция, но, во всяком случае, экзотическое «пири-пири» было очень сильным — заглушало весь мир и Гдыню-Радио также.

    Было грустно и беспокойно. Дело было даже не во мне, я была убеждена, что рано или поздно связь восстановится. В той стороне в Северной Атлантике слышимость была отличной.

    Если доберусь до тех широт, то кончатся мои хлопоты. В Кейптауне мне сказали, что Найоми Джеймс на пути к югу тоже потеряла связь с Великобританией. Вероятно, такова прелесть этой акватории. Но мой муж, родные и друзья очень беспокоятся. Тем более, что муж уехал из Кейптауна в полной уверенности, что радиотелефон после замены кварцев находится в идеальном состоянии.

    Тогда я решила действовать от обратного: я не слышу Гдыню, так как она далеко, но если будет вызывать «Мазурка», то, может быть, мой вызов примет какое-нибудь польское судно. Пусть даже мы не установим связи, но оно, может, передаст на родину, что «Мазурка» дает вызов, следовательно, она жива. Ежедневно в условленное время я слушала и вызывала Гдыню-Радио — пока безрезультатно.

    18 февраля прошла нулевой меридиан. Снова мы плыли с «Мазуркой» по западному полушарию. Связи по-прежнему не было, только «пири-пири» упорно шумело. Поскольку было тепло и плылось мне хорошо, я придумала дополнительное занятие — ночную астронавигацию, чтобы заглушить тоску. Начала с получения линии положения по Луне, но вскоре переключилась на звезды и планеты. Это было искусство ради искусства — дополнительные линии были не очень уж нужны. Но три страницы столбиков с последующим сложением и копанием в пособиях отлично заполняли свободное время вечером и позволяли отвлечься от того, что подошло время связи, свято соблюдаемое всю дорогу. Я играла в звезды немного и из-за упрямства. Многие известные мне авторитеты утверждали, что обсервация звезд на малой яхте бессмысленна, поскольку получаемая точность недостаточна. А рядовые яхтсмены, с которыми я знакомилась в очередных портах, утверждали противоположное. Присоединяюсь к их мнению. Явных глупостей у меня не получалось — обман тут не скроешь, а треугольники ошибок были такими, что в них мог признаться и профессиональный штурман. Более сильное волнение или пасмурность требовали больше времени, но для меня важно было именно это.

    20 февраля решила: мое местоположение таково, что можно плыть, не меняя курса, пока не кончится пассат. Он был достаточно стабилен, чтобы приделать «Каурке» крылышки взамен генуи и стакселя. Установка пассатных стакселей перестала быть для меня многочасовым мучением — я это делала теперь быстро и, по-моему, ловко. Не зря же проплыла уже 25 тысяч миль. Вообще-то, эти стаксели можно было поставить еще неделю назад, но когда я их приготовила, то обнаружила, что нахожусь чересчур близко к судоходной трассе Кейптаун — Нью-Йорк. На практике получилось, что всю эту неделю по океану плыло несколько больших танкеров. При необходимости я бы не смогла маневрировать яхтой, опутанной паутиной гиков и пассатных стакселей. При генуе и стакселе курс можно было сменить за несколько минут, к тому же пробеги под этими парусами были вполне приличны.

    Но наконец крылышки были поставлены. Пассат был так стабилен, что я могла часами не корректировать курс. Очередные астрономические обсервации подтверждали правильность установленного пути. Авторулевой работал бесперебойно и добросовестно. Я не смогла бы так точно управлять яхтой в бакштаг или на фордевинд, как это трудолюбивое приспособление.

    22 февраля в лучах заходящего солнца показался остров Св. Елены. Выглядел красиво и заманчиво, был убедительным доказательством правильности моей навигации. Одновременно являлся конечным пунктом кругосветного рейса Брижит Удри. Но не моим. Как и многие другие привлекательные места, Св. Елена была отложена на будущее: мне нужно спешить — «Мазурка» должна быть первой.

    Связи с Гдыней-Радио все не было. Я придумывала новые астронавигационные комбинации и с нетерпением ожидала северного полушария — там связь должна была появиться. И продолжала орать в микрофон: «Гдыня, Гдыня, — вызывает «Мазурка»! В ответ «пири-пири» играло гимны или гавкало.

    Спокойное плавание нарушали мелкие неприятности либо дополнительные развлечения, устраиваемые океаном. Неприятности состояли в том, что после острова Св. Елены я почувствовала неладное с животом. Поскольку трудно было разобраться, болит ли у меня голова от живота или наоборот, я на всякий случай объявила голодовку и устроила переучет консервных банок. Они выглядели совершенно «здоровыми». Причиной недомогания мог быть и угар от слегка коптящей керосиновой лампы, всегда горевшей ночью, когда я спала. Электрический свет включался для более важных дел. Огонь на топе мачты, который вместе с радиолокационным отражателем на штаге отпугивал суда от захода до восхода солнца, основательно разорял аккумуляторные батареи.

    В конце февраля пассат ослаб до «тройки». Океан напоминал большое спокойное озеро. Но 1 марта он преподнес мне приятный сюрприз — вернул пассат. Я плыла уже в зоне экватора и ожидала скорее слабых ветров, а не такого свежего продуктивного ветра. Вечером с подветренной стороны показался очередной вулканический стожок — остров Вознесения, также отложенный на потом.

    Всю неделю плылось хорошо, океан был до неприличия гладким, на почти безоблачном небе светило солнце. Стало наконец тепло даже ночью. Днем стояла жара, но при умеренном ветре в бакштаг она не утомляла. Впрочем, в полдень я увеличивала комфорт плавания тем, что обливала себя более прохладной, чем воздух, забортной водой.

    После острова Вознесения на моем штурманском столе появилась симпатичная карта. Начиналась она этим островом и заканчивалась Европой — карта Северной Атлантики. У восточного края были видны кусочек Африки и несколько точек — Канарские острова, или конец одиночного плавания.

    3 марта в полночь я миновала географическую широту Лас-Пальмаса. Пыталась плыть как можно ближе к цели и вместе с тем в зоне наиболее благоприятных ветров. Экватор был близко, каковы будут его окрестности?

    Юго-восточный пассат работал добросовестно до 7 марта. В полдень достигла 1° 57' южной широты и 22° 23' западной долготы. Вскоре ветер начал крутиться, а после захода солнца переместился в западную четверть. Всю ночь я применяла различные комбинации в надежде, что это, может быть, временное ослабление ветра, связанное с небольшими изменениями давления в последние два дня. Но утром иллюзии кончились — пассат с кормы распрощался с «Мазуркой» навсегда.

    Женский день провела, приспосабливаясь к новой ситуации. Сменила пассатные стаксели на грот и геную — «малышку». Меня совсем не радовала эта простая операция: я знала, что в этом рейсе у меня уже, вероятно, не будет случая поставить крылышки — кончилось хорошее и быстрое плавание на них. В перспективе был экватор и штили, которые мучили здесь многие яхты переменными ветрами и ливнями. Правда, я целилась в наиболее узкую полосу столь неблагоприятных условий, а дальнейшее плавание показало, чего стоила эта моя навигационно-метеорологическая тактика.

    Весь день дули ровные и умеренные ветры из северо-западной четверти. Было немного пасмурно, плыть удавалось сперва на север, потом на запад. Ночью одна солидная туча слегка покапала дождем и начала отпихивать ветер на север. Я все время ждала знаменитых штилей с сильными шквалами, но ветер был по-прежнему ровным и умеренным.

    На следующий день ветер подул явно с севера, потом пару часов вообще не дул, а затем тронулся с северо-восточного направления с силой в четыре балла. Был абсолютно похож на пассат в Северной Атлантике, но я пока не верила, чтобы вот так просто — без штилей, неожиданных шквалов, черных туч, непременно растрепанных, и других аксессуаров из литературы — второй пассат в течение суток? В 30 милях к югу от экватора? Я в боевом настроении сидела в кокпите. В ту сторону без экваториальных штилей и в эту тоже. Слишком много хорошего…

    На 23° западной долготы точно в полночь я миновала экватор, причем не одна — встречным курсом двигалось небольшое судно, освещенное, словно праздничный городок. Оно направило прожектор на «Мазурку», в ответ я осветила фонариком наши паруса, и мы разошлись в разные стороны. Ветер вел себя прилично, и мы с Альбатросом, как ветераны океана, приступили к экваториальному крещению всех «желторотых», действуя от имени Его Величества Нептуна. Сначала я окрестила австралийскую голь — коал и кенгуру. Поскольку самый большой коала и кенгуру в Кейптауне были посажены в самолет и отправлены в Гданьск, они участвовали в церемонии заочно, чтобы не было обид. Оказывается, это вполне допустимо и правомочно. Кенгуру получил имя Бумеранг, а коала — Вумер. Затем мы принялись за коал поменьше. Средний мишка, известный путешественник, дважды облетевший земной шар на самолете, был назван Магпи, а самый маленький — Кукабура. Слон, присланный родителями на счастье, стал Слоном Тромбальским, маленькая мышка, подаренная экипажем «Индуса», — Микки, а ловицкий парень, который появился на борту тоже в Кейптауне, — Томеком Палюхом.

    После окончания церемонии крещения все вернулись в свои углы, Альбатрос отправился за штурманский стол, а я в кокпит. Жалко, что экватор не нарисован на воде: нужно было ждать утра для подтверждения правильности местоположения. Очевидно, от переживаний, а может, оттого что не выспалась, у меня с утра болела голова. Другое дело, что стояла тропическая жара, которую не уменьшил даже свежий северо-восточный ветер. В полдень он заставил меня заменить «малышку» более солидной генуей. Где же штиль? Полуденная обсервация развеяла мои сомнения: «Каурка» находилась на 0° 24' северной широты и 23° 45' западной долготы. Мы плыли почти в родных водах — быстро и в нужном направлении.

    «Мазурка» обходит земной шар

    Три дня стояла отличная погода. Умеренный ветер и такое же состояние моря служили прекрасным движителем, и «Мазурка» хвасталась все более длительными суточными пробегами. К тому же наступила приятная теплынь: 19 °C ночью и выше 30 °C днем. Плыла я в купальнике, а иногда и без него, но обязательно в белой шляпе и защитных очках — солнце не шутило. Близость экватора несколько осложняла обсервацию в полдень. Момент кульминации был в полном смысле слова моментом: солнце неслось по небу со скоростью экспресса, и его нужно было, действительно, ловить. Зато обсервация звезд при ясном небе не составляла труда. За сутки прибывал градус с гаком широты. Пожалуй, на экватор я попала в самом подходящем месте.

    Столько всего хорошего происходило на «Мазурке», а пока это была наша с ней тайна. Вечерами я настойчиво вызывала Гдыню-Радио, но в ответ слышала «пири-пири». Все изменилось неожиданно. 13 марта, закончив вечерние навигационный и кулинарный обряды, я растянулась на койке. Вероятно, задремала, но что-то заставило меня проснуться — не звук, не поведение яхты, а сознание, что я должна встать. Духов на «Мазурке» не было, только тараканы, с которыми я давно мирно сосуществовала. Часы показывали 21.00. Вскочила, настроила приемник. На этот раз «пири-пири» молчало. Ясный мужской голос произнес: «Мазурка», «Мазурка», — вызывает Гдыня-Радио». Мгновенно включила передатчик: через 30 секунд ответила. Слышимость была отличной в обоих направлениях. Сообщила свои координаты, определенные два часа назад по звездам. Оператор повторил: 4° 07' северной широты и 29° 05' западной долготы. Затем передала сообщение о плавании, состоянии яхты и экипажа. Договорились о связи на завтра в это же время. Закончив разговор, я исполнила с Альбатросом победный танец. Информация о «Мазурке» ушла в эфир, мой дорогой муж и все остальные больше не будут огорчаться!

    По мере продвижения на север пассат усиливался и море становилось все более активным. Плыть с таким ветром было бы только приятно, однако плавание круто в бейдевинд под «шестерку» или «семерку» — тяжелая работа для яхты, парусов и такелажа. Мертвая зыбь также усилилась — добавились короткие крутые локальные волны от ветра и течения. Это была езда по булыжникам с тряской на мертвой зыби. Правда, очень эффективная — по 130–140 миль в сутки, но мучительная.

    С 11° северной широты ветер скоростью 30–40 узлов стал ежедневным гостем. Постепенно сокращала паруса: большие генуи уступили место меньшим, а те, в свою очередь, кливерам. Ясное небо потихоньку заволакивали тучи, иногда выпадали осадки. В общем, было серо, ветрено, мокро и холодно. Ветер стал шквалистым, особенно в период между утренней обсервацией и обедом. Потом немного успокаивался. Вечернее изменение давления пригоняло очередную партию туч, из которых с 22.00 дуло так, что отрывало голову.

    Я целилась в узкие воротца, которые были отмечены на карте океана координатами от 13 и 14 апреля 1976 г. Там стремилась завязать узелок на двухлетней петле вокруг земного шара. 20 марта после полуденной кульминации определила, что осталось всего 16 миль. Сказала об этом «Каурке» и Альбатросу, а сама ударилась в панику. 16 миль — это очень мало и очень много. Вроде ничего не должно случиться, а в последние минуты может что-нибудь произойти. Благоразумие и усиливающийся ветер приказывали в первую очередь сократить площадь парусов. Но я не хотела плыть медленнее. Мне казалось, что воображаемая финишная черта может убежать.

    И чтобы не томиться в бездействии несколько часов, я принялась за дела, может быть, не очень нужные, но зато отнимающие много труда и времени. Смешное нетерпение после непрерывного двухлетнего обучения терпению. Прежде всего я стала заряжать аккумуляторные батареи. Это был прекрасный способ отвлечь внимание. Чехарда с парусными мешками при большой мертвой зыби в любой ситуации заставляла забыть о возвышенных мыслях и чувствах. Затем наводила порядок и внимательно считала пройденные мили.

    В 19.00 палубного времени пришла уверенность: «Мазурка» достигла позиции 16° 08,5' северной широты и 35° 50' западной долготы. Пройдя 28 696 миль, я замкнула кругосветную петлю. Внесла в яхтенный журнал официальную запись, закончив ее совсем неофициально: «Да здравствует любимая «Мазурка-Каурка»!» Кауркины заслуги в этой спортивной команде были бесспорны: без нее не было бы рейса и не было бы кругосветной петли.

    Именно в это время решил закончить свою работу прихварывающий в последние дни лаг, но я не стала придираться к мелочам в такую минуту. Атлантика отметила исторический момент по-своему: выгнала все тучи и ударила штормом с востока — проследила, чтобы у героини не закружилась от успеха голова. Я быстро сменила паруса на штормовые. Рейс вокруг света теоретически был позади — я могла не спешить и «Мазурке» полагалось внимание. Гдыня-Радио отозвалась, как всегда пунктуально. Я сообщила свои координаты без комментариев и попросила срочно соединить с домом. Мне хотелось, чтобы мой муж первым в мире узнал о том, что «Мазурка» обошла земной шар — это полагалось ему по праву. После разговора с ним рассказала обо всем оператору. Еще разговор с председателем Польского союза парусного спорта, и я могла без спешки плыть дальше в Лас-Пальмас.

    После шумного поздравления океан дал поблажку — уже на следующий день пассат был не более шести баллов. Я могла спокойно принимать десятки поздравительных телеграмм со всех концов Польши. Со мной все было ясно, но что делается с соперницами, я еще не знала. Только 21 марта пришло подтверждение, что Брижит Удри и Найоми Джеймс еще не закончили свои рейсы. Мы были с «Мазуркой» на первом месте. Выиграли гонку.

    Свежий ветер дул еще три дня, океан был гористым. Потом пассат улетел на «каникулы», оставив на службе лишь умеренные ветерки. Забрал с собой и часть туч. Это было очень мило, так как близилась пасха. Опять мне предстояло встречать ее в открытом океане, только в обществе Альбатроса и плюшевых мишек. Но теперь была надежда, что это — последний праздник с таким симпатичным народцем. Я плыла посередине океана по 40-й параллели и ожидала прихода западных ветров, которые должны были скоро появиться. Достигла 27° северной широты и мне уже хотелось чего-нибудь более приятного, чем непрерывный бейдевинд.

    Пассат вернулся с праздничных «каникул» пунктуально и принялся за работу. К сожалению, был более восточный, временами юго-восточный. Вероятно, так полюбил нас с «Мазуркой», что не хотел пускать к Канарским островам слишком быстро. Ветер был шквалистый, но, к счастью, умеренный. Я кралась к цели, насколько позволяло направление ветра. Зарабатывала расстояние на географической долготе, теряя на широте. Похоже было, что в погоне за нужными ветрами я дойду почти до Азоров. Становилось все холоднее. Что ж, в северном полушарии весна только началась, и я шла в сторону северного полюса, а не экватора. В конце марта вернулась уже на 38-ю параллель.

    Каждый день приносил очередную пачку поздравительных телеграмм. Гдыня-Радио аккуратно передавала все тексты, титулы и подписи и также добросовестно соединяла со всеми по телефону. Оказалось, что многие желали говорить со мной лично. Это было очень приятно, однако после меня ожидали дополнительные занятия по тяжелой атлетике: при такой широкой аудитории аккумуляторные батареи требовалось заряжать ежедневно. Прием стоил мне всегда дешевле, поэтому многочисленные телеграммы не обременяли. Зато ответ обходился в несколько раз дороже, и я порой думала о своих будущих собеседниках не очень дружелюбно. Пока что слава выражалась в увеличенном количестве перекидываемых парусных мешков.

    Апрель должен был принести поворот ветров со стороны запада. Понижавшееся давление вроде бы должно было подкрепить теорию. Это либо происходило слишком медленно, либо что-то в атмосфере сдвинулось, но ветры пришли разные. Дули с юга, севера и востока, старательно обходя запад. Море было больше взбудоражено течением, чем ветром. Горизонт снова обложили могучие кучевые облака, синие снизу и белые на вершинах. Их движение вызывало короткое оживление ветра. Иногда шел мелкий дождичек. Погода была совершенно типичной для зоны переменных ветров. А я плыла между 32° и 38° северной широты. Вернее, «Мазурка» плыла почти самостоятельно. Уже второго апреля я подхватила какую-то неприятную простуду. Правда, температура воздуха, особенно ночью, стала низкой — менее 10 °C. Но и мой вклад в ухудшение состояния здоровья был немалый. Еще три недели назад я была на экваторе и до моего сознания просто не дошло, что тропическое плавание уже кончилось. По-прежнему лазала босиком и в весьма летнем наряде, так что результат в виде повышенной температуры и общего недомогания появился довольно скоро. От зимней погоды перейти к летней легче. Таким образом, я оказалась ни на что не годной. Стонала и плыла больше по привычке, собственно предоставила плыть «Мазурке», а сама мучилась угрызениями совести. Лечилась сперва по собственному разумению, а получив соответствующие указания по радио, стала лечиться по науке. Скверно чувствовала себя всю неделю и плыла медленнее, чем была должна.

    2 апреля на счетчике лага стукнуло 30 000 миль. Поздравила «Каурку» и Альбатроса, а они нахально заявили, что могут еще столько же. Исключительное нахальство — запасов у нас было всего на месяц. Как раз кончилась одна цистерна с водой, а второй хватит на 30 дней. Мои пробеги между портами лимитировала вода. Есть можно было немного или ничего, но с водой шутить нельзя. Разумеется, умывание, стирка и мытье посуды с большим успехом осуществлялись в морской воде. Стирка требовала наименьших затрат времени. В Кейптауне мне вручили на «Орцыне» прекрасный подарок — мешок чистого матросского белья и одежды с правом его списания. Я надевала на себя все чистое, а использованное бросала за борт. Поэтому я привезла в Лас-Пальмас такое мизерное количество белья для стирки, что повергла Ядзю в изумление. Она готовилась превратить свой дом в большую прачечную, а все обошлось небольшой постирушкой.

    Слава «Мазурки» стала международной, и этот факт впервые был установлен 4 апреля. Мне уже не раз встречались суда, шедшие в Европу и из Европы. Я очень настороженно следила, нет ли у них дурных намерений по отношению к «Мазурке», но обычно мы расходились на приличном расстоянии. Но одно судно вдруг сменило курс и стало приближаться ко мне. Я с неодобрением подумала об экипаже: мало того, что заставили меня сидеть в кокпите, так еще было неизвестно, что собирается делать это механическое чудовище. Оно поравнялась с яхтой, легло на параллельный курс и дало три гудка. Толпы людей махали руками и фотографировали. Оказалось советским судном из Одессы.

    9 апреля я, наконец, достала карту, на которой Канарские острова уже не были точками. Правда, упорные восточные ветры вывезли «Мазурку» на 33° северной широты, но зато мы были уже на 26° западной долготы. Вот-вот должен был появиться северо-восточный пассат. Действительно, ветер стал крутиться вокруг ожидаемого направления. Теперь можно было двинуться в бакштаг прямо к Гран-Канарии. Северный ветер принес много туч, дожди и ледяной холод. С тоской я вспоминала тропическую жару. А тут ночью было 7 °C, в полдень 14 °C. Разве плавание в таком холодильнике может доставить удовольствие? Я была очень разочарована. Другое дело, что мне было попросту не во что одеться. Натянула на себя два толстых свитера, сверху штормовку. Если бы после четырехчасовой вахты меня ждала горячая еда, то было бы не так плохо. Но мой верный экипаж готовить не желал и одетый в желтые плюшевые меха плевал на низкую температуру. У меня же мехов не было. Рейс я прожила в тропиках, впрочем, впихнуть в «Мазурку» еще комплект полярной одежды все равно было бы невозможно.

    Ветер поработал на севере два дня, а на третий сделал очередной пируэт и ударил штормом прямо в нос. Был настолько неучтив, что явился среди ночи. Стащил меня с койки, заставил надеть холодные мокрые тряпки и уменьшить парусность. Наглядное отсутствие хорошего воспитания — выволочь даму ночью из теплой постели. Сильный юго-восточный ветер, конечно, притащил с собой встречное течение и вскопал все море. Ветер продержался сутки, затем вернулся в северную четверть, а потом поселился на два дня на востоке. Я галсировала вправо и влево. Было совершенно пасмурно. Ловила солнце через тучи часами. Караулила с секстантом на рубке и около, на кормовом и носовом релингах. Меняла фильтры и позиции и после множества манипуляций получала в зеркальцах бледный кружок. Наконец ветер кончился вообще, а давление показывало, что надвигается антициклон, который в качестве форпоста выслал вперед большой ветряной шум. Всю ночь я бестолково крутилась в штиле. Кругом пугали меня странные суда, почему-то их огни не соответствовали никаким правилам. Суда лазали вправо и влево, вели себя как рыболовные, а освещены были как карусели. Мне решительно не нравилось такое соседство при нулевой скорости и такой же способности к маневрированию.

    На следующий день стало немного лучше с ветром и значительно хуже с погодой. Моросило, было пасмурно, видимость сильно ухудшилась. Несмотря на это, еще одно советское судно, тоже из Одессы, углядело «Мазурку» и подошло поздравить. Развивавшиеся под салингом флаги расцвечивания желали мне приятного путешествия, сирена дала три обязательных гудка. После милой встречи ветер стал ошалело крутиться вокруг розы ветров, совершенно не желая ничего делать по поводу отчаянных призывов из Лас-Пальмаса, где ждали оргкомитет по встрече, пресса, радио и телевидение. А «Мазурка» одолевала по 50 миль в сутки. Бомбардировали и погоняли призывами пока что из Гдыни, поскольку Лас-Пальмас был еще глух и нем, хотя я 15 апреля уже находилась на 31° 02' северной широты и 20° 13' западной долготы. Так мы и разговаривали через Гдыню — раз непосредственно, раз косвенно. Стало немного теплее, только облачность превышала норму. Зато море было гладким, волновало его лишь течение. Яхта несла большую геную и полный грот. В этом составе паруса работали великолепно, если бы еще было на чем.

    18 апреля «Каурка» проплыла 31 000 миль и оказалась к северу от островов Пальма и Хьеро. Вечером состоялась положенная связь с Гдыней, а потом я поговорила с мужем, сидевшим в доме Юрека в Лас-Пальмасе, — опять-таки через Гдыню. Сообщила координаты, планируемый курс и услышала, что он хочет выйти мне навстречу. Подумала, что на рейд порта и не стала расспрашивать о подробностях.

    На следующий день с утра я высматривала Тейде — самую высокую вершину на острове Тенерифе. Знала ее лично, поэтому должна была опознать очень рано. Однако в стороне Тенерифе, как, впрочем, всюду, стояли тучи. После полудня вроде бы показался черный контур перед носом, а в сумерках сверкнул огонь — давал о себе знать маяк Анага на северном мысе Тенерифе. К этому времени ветер стих, осталась только мертвая зыбь. Я знала, что не успею пройти остров, и мне нужно было сделать галс в сторону океана. Спустилась вниз, чтобы посмотреть на карту, и услышала шум двигателя — совсем рядом проходило какое-то небольшое судно. Выскочила на палубу и увидела ходовые огни скорее всего рыболовной моторки.

    Моторка подошла к яхте с левой стороны. Раздались радостные крики и голос моего мужа. Я остолбенела: как он мог выйти в открытый океан на этом суденышке — без парусов, только с двигателем? Ведь в любую минуту можно утонуть. Громко выразила свои опасения, но все на моторке почему-то рассмеялись. Мы немного поговорили, и они поплыли на Тенерифе сообщить Юреку, что встретили меня. Обещали вернуться и сопровождать «Мазурку» до утра. Меня это очень обеспокоило: как можно поступать так несерьезно, ведь это океан!

    «Ико» вернулась после полуночи. «Мазурка» сонно двигалась, поэтому «Ико» немилосердно раскачивалась на волне и с трудом держала шаг — при кауркиной скорости у нее совсем не было способности маневрировать. Позже я узнала, что мои опасения были преувеличены — «Ико» оказалась океанической моторной яхтой. Ее владелец Маноло вместе с другом Пепе хотели устроить сюрприз капитану «Мазурки» и привезли мужа до официальной встречи в Лас-Пальмасе. В порту испанские яхтсмены, благожелательные от самого старта, готовили мне на финише королевский прием. А пока же я всю ночь боялась за «Ико».

    Утром солнце открыло Тенерифе и принесло хороший северо-восточный пассат. Я направилась в сторону мыса Ла-Ислета, опять в бейдевинд. Семь недель непрерывного бейдевинда очень утомили меня и яхту, и я с нетерпением высматривала Гран-Канарию. «Ико» вернулась в Лас-Пальмас — оргкомитет готовился к большому параду.

    На пересечение Канарского течения между островами ушел весь день. Только на заходе солнца показался мыс Ла-Ислета. На берегу засияло множество огней. Тем временем ветер стих — наступала очередная ночь, каких мне пришлось уже немало провести в ожидании входа в порт. О сне не могло быть и речи — я крутилась на рейде, причем старалась делать это так хитро, чтобы не разрешить прибрежному течению отнести яхту на юг. Именно на юг шло оно дальше от берега, а ближе, примерно в миле, можно было ждать мертвой зыби или встречного течения. Поэтому я и крутилась совсем близехонько к берегу. «Ико» привезла для меня поминутное расписание для входа в порт. Мне показалось это забавным: что такое 60 минут по сравнению с десятью тысячами часов, проведенных в море… Я разглядывала огни порта и города. Не люблю и боюсь соседства берега, ночью кажущегося особенно близким. Подходящей средой для судна является море, а берег всегда относится к навигационным препятствиям. Даже тот, на котором находится конечный порт кругосветного рейса.


    В Гданьской гавани я была не одинока.

     Восходящее солнце погасило огни. Я поставила кливер и начала медленно двигаться в сторону наружного волнолома. Весь горизонт перед носом заслонила Гран-Канария — в прямом и переносном смысле. Я была счастлива, что заканчиваю двухлетние скитания в одиночку вокруг света. Вместе с тем мне было необычайно жаль свободных просторов открытого океана. Суша закрывала горизонт, отнимала прекрасное чувство ничем не ограниченной свободы. Свободы, которую дает только морской горизонт.


    Последние метры перед Гданьском.

     Навстречу мне из порта выехало множество испанских моторок. Одна была переполнена до предела головами и фотоаппаратами — это приступала к своим обязанностям пресса. В 6.00 палубного времени я миновала край наружного волнолома — формально была в Лас-Пальмасе.

    Два мощных пожарных буксира образовали ворота и радостно обливали водой все живое, а «Мазурку» особенно. Вокруг вертелись испанские моторки и рабочие шлюпки с советских судов. Я прошла между буксирами — они так старались — и направилась к якорному месту «Реал Клуб Наутико». Подошла к указанному бую. Кто-то из тузика протянул мне два элегантных швартова. Секунду размышляла, что с ними делать. Последний год швартовные маневры на «Мазурке» состояли в основном в выбрасывании за борт якоря вместе с цепью и канатом. А за прошедшие 75 дней я вообще забыла, для чего служат швартовные устройства. А тут такая цивилизация.


    18 июня 1978 г. «Мазурка» швартуется у Длинной набережной (фото 1).


    18 июня 1978 г. «Мазурка» швартуется у Длинной набережной (фото 2). 

     Заложила их на утки. На палубу вскочил мой муж. С моторки сфотографировали встречу и довольного капитана «Мазурки» в разных местах на яхте. Можно было ехать на сушу. Во время путешествия к берегу в тузике я едва не свалилась в воду, когда военно-морской флот произвел салют в мою честь из двух исторических пушек, стоявших на берегу.

    На клубном причале меня встречали посол ПНР в Испании, гражданский и военный губернаторы Канарских островов, толпы испанцев и все местные поляки. Разумеется, была семья Щенсновичей в полном составе, вся делегация из Польши и пресс-фотокорреспондентская толпа. Я получила массу поздравлений и цветов. Потом было еще шампанское в честь и за успех. Все было тщательно сфотографировано и записано. Наконец я могла вырваться в дом Ядвиги — вымыться и переодеться. Через час должна была состояться пресс-конференция, а затем прием, устроенный послом в клубе. Начинался официальный круговорот. Лас-Пальмас, действительно, заслонил морской горизонт.


    Примечания:



    1

    Чтобы ознаменовать Год женщины. Здесь и далее примечания переводчика.



    2

    На яхте «Изумруд» К. Хойновская-Лискевич совершила в 1971 г. рейс В ГДР, командуя экипажем, состоявшим только из женщин (всего четыре человека). Яхта — типа шлюп, длина 9,3 м, ширина 2,25 м, осадка 1,4 м, площадь парусов 30 м2, мощность двигателя 7 л. с.



    3

    На яхте «Полонез» известный польский яхтсмен К. Барановский вторым после Л. Телиги совершил в 1972–1973 гг. кругосветное плавание в одиночку и первым из поляков прошел мимо мыса Горн (см. изданные в СССР книги: К. Барановский «Вокруг света на «Полонезе». Л., Гидрометеоиздат, 1976; Л. Телига «Одиночный рейс «Опти». Л., Судостроение, 1981).



    4

    На яхте «Сварожиц» К. Хойновская-Лискевич прошла в 1967 г. от Хеля до Устки, где часть экипажа вместе с нею была заменена. Далее яхта, уже под командованием В. Лискевича, впервые достигла Шпицбергена.



    5

    Юрек — уменьшит. от Ежи.



    6

    «Маньяна» — завтра (исп.); «саут пасифик тайм» — южное тихоокеанское время (англ.).



    7

    Дэвид Люис — новозеландский яхтсмен и врач, исследователь полинезийской навигации. Впервые в истории мирового яхтенного плавания он на маленькой яхте «Айс берд» («Ледовая птичка») прошел в одиночку вокруг Антарктиды обогнув 2/3 этого ледового континента. В беспримерном по мужеству плавании, начатом в Сиднее в 1972 г., яхтсмену нередко приходилось просто бороться за жизнь. Он обморозил руки, яхта трижды опрокидывалась, потеряла мачту. Ледовая эпопея закончилась в Кейптауне. Это плавание подробно описано в журнале «Катера и яхты», № 5 за 1976 год.



    8

    Австралийка Анна Гаш, медсестра по профессии, решила выйти в плавание уже в пожилом возрасте, воспитав шестерых детей и четырех внуков. На старой и очень бедно оборудованной яхте «Илимо» («Водяная кокосовая пальма») она отправилась в Англию… на всемирный фестиваль свирелистов — Анна достигла вершин в мастерстве игры на простой бамбуковой свирели и получила приглашение на этот фестиваль. Не располагая средствами, она решила, что путь морем на яхте — самый для нее дешевый. Плавание началось в 1975 г., плыть она училась по мере преодоления морских просторов, так как до этого никогда не выходила в открытые воды. Пережив множество событий, трагических и смешных, Анна добралась до Англии, успев на фестиваль. Как участницу, ее пригласили в турне по Европе, а домой она снова отправилась на своей «Илимо», но… вокруг земного шара. Почти все ее путешествие прошло в одиночку, лишь на небольшом отрезке пути она взяла на яхту пассажира. В конце 1977 г. Анна возвратилась в Австралию, так же незаметно и скромно, как и в начале. Кругосветное плавание австралийки, очень обыкновенной женщины, немолодой и не яхтсменки — явление исключительное в мировом яхтенном плавании. Но, по ее словам, это было прекрасное переживание, ценное особенно тем, что она достигла его собственными средствами.



    9

    27-летняя Найоми Джеймс, дочь новозеландского фермера и жена известного английского яхтсмена Роберта Джеймса, вышла в одиночное кругосветное плавание 9 сентября 1977 г. из Дартмута на яхте «Экспресс-крусэйдер» («Экспресс-крестоносец») Финишировала она через 272 дня — 8 июня 1978 г., на полтора месяца позже Кристины Хойновской-Лискевич. Найоми вошла в историю яхтенного плавания как первая женщина, совершившая одиночное плавание с обходом вокруг грозного мыса Горн. Об ее интересном плавании можно прочитать в журнале «Катера и яхты», № 5 за 1981 год.








    Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке