Загрузка...



О новом кумире.

О базарных мухах.

31 марта 1987 года.

Возлюбленный Ошо,

О НОВОМ КУМИРЕ

Кое-где существуют еще племена и народы, но не у нас, братья мои: у нас есть государства...

Государством зовется самое холодное из всех чудовищ. Холодно лжет оно; и вот какая ложь выползает из уст его: «Я, государство, я — это народ».

Это ложь! Родоначальниками народов были созидающие — это они наделили верой и любовью соплеменников своих: так служили они жизни.

Те же, кто расставил западни для людей и назвал это государством, — разрушители: меч и сотню вожделений навязали они всем.

Там, где еще существует народ, не понимает он государства и ненавидит его как дурной глаз и посягательство на исконные права и обычаи...

Еще открыт великим душам доступ к свободе. Поистине, мало, что может овладеть тем, кто владеет лишь малым: хвала умеренной бедности!

Только там, где кончается государство, начинается человек — не лишний, но необходимый: там звучит песнь того, кто нужен, — единственная и неповторимая.

О БАЗАРНЫХ МУХАХ

Друг мой, беги в свое уединение! Я вижу, ты искусан ядовитыми мухами. Беги туда, где веет суровый свежий ветер!

Беги в свое уединение! Слишком близко ты жил к маленьким и жалким; беги от их невидимого мщения! Нет в них ничего, кроме мести.

Не поднимай же руки на них! Ибо они бесчисленны, и не твой это жребий — бить мух...

Я вижу, устал ты от ядовитых мух и в кровь исцарапан во многих местах, а гордость твоя не хочет даже возмущаться.

Крови желают эти жалкие создания, крови жаждут их бескровные души — вот и жалят они в невинности и простоте душевной.

Но ты глубок, и глубоко страдаешь даже от ничтожных ран; и вот, не успеешь ты излечиться — снова ползет ядовитый червь по руке твоей.

Но ты слишком горд, чтобы взять и прихлопнуть этих лакомок; берегись же, как бы не стало уделом твоим переносить их ядовитую наглость!

И с похвалами жужжат они вокруг тебя: назойливость — вот что такое похвалы их! Быть поближе к коже и крови твоей — этого жаждут они...

Бывают они любезны и предупредительны с тобой. Но таково всегда было благоразумие трусов. Да, трусливые умны!..

Ты снисходителен и справедлив, потому и говоришь: «Не виновны они в своем ничтожном существовании». Но их мелкая душа думает: «Вина лежит на всяком великом существовании».

Когда ты снисходителен, они все равно чувствуют твое презрение и возвращают тебе благодеяние твое, уязвляя тайком.

Молчание гордости твоей всегда им не по вкусу: но они ликуют, когда бываешь ты настолько скромным, чтобы стать тщеславным...

Разве не замечал ты, как часто они делались безмолвными, когда ты подходил к ним, и как силы покидали их, словно дым от угасающего костра?

Да, друг мой, укором совести являешься ты для ближних своих: ибо недостойны они тебя.

...Так говорил Заратустра.


Несмотря на свою многочисленность, толпа гораздо слабее одной подлинной индивидуальности. Толпа убедила саму себя, что они бараны, а не люди.

Индивидуум провозглашает свое достоинство и гордость и не желает быть просто механической частью человечества. Он хочет привнести в мир некую красоту, радость, экстаз. Он не нищий; а единственный способ не быть нищим — это делиться своей любовью, избытком сострадания, пониманием, мудростью, просветлением.

Но толпа, как это всегда бывает, пытается хитростью осилить такого индивидуума. Слабый человек всегда хитер: хитрость — его защита. И величайшая хитрость, рожденная толпой — это создание государства. Тогда государство защищает толпу, отжившее, мертвое, слабое, бесполезное.

Всякий, кто хоть немного понимает в человеческих делах, будет против государства, ибо государство — символ человеческого рабства.

Хотя государство и говорит все время: «Я слуга народа», в действительности все как раз наоборот. Эти слуги стали хозяевами, потому что в их руках власть, им принадлежит вся бюрократия, у них есть оружие. И они пользуются всей этой мощью против немногих непокорных индивидуальностей — непокорных неправде, бунтующих против мертвых традиций, восстающих против всевозможных суеверий.

Когда я приехал в Америку, первый вопрос, который мне задали:

— Вы анархист? Если вы анархист, вы не можете вступить на территорию Америки. Я сказал:

— Я еще хуже.

Офицер иммиграционной службы выглядел озадаченным, поскольку в правительственной инструкции не предусматривалось способа задержать человека, который хуже анархиста.

Я сказал:

— Анархизм устарел.

Но с этого самого дня начался мой конфликт с американским правительством. Такая громадная сила боится одного анархиста. И сколько лицемерия в том, что они постоянно говорят о свободе мысли, свободе слова...

Анархизм — тоже идеология. Анархизм просто говорит, что государство не нужно, что это одно из величайших бедствий, созданное слабыми против сильных индивидуальностей; но прогресс происходит только за счет этих сильных индивидуальностей.

Конечно, некая функциональная организация необходима, но она должна быть не более чем функциональной; она не должна давать положение и силу людям, оказавшимся в правительстве.

Как раз на днях я видел фотографию большого ученого, которого считают одним из лучших специалистов по индийским Ведам и Упанишадам, пандита Рави Шанкара. Он кланялся президенту Заилу Сингху и получал награду. Для Заила Сингха санскрит все равно, что греческий или латынь. Он не знает даже хинди. По-английски он слышит, но не понимает. Он знает только панджаби, и у него нет никакого мужества.

Когда он был президентом, были убиты тысячи сикхов, разрушено святилище их храма, но он даже не пикнул. На самом деле, его сделали президентом единственно потому, что он человек без мужества и разума.

Мне жаль пандита Рави Шанкара. Он не должен был принимать этой награды. К тому же, кланяясь человеку, который ничего не знает, он выдал себя — то, что его знания существуют только на словах. Возможно, он смыслит в том, что касается языка и грамматики, но ему ничего не известно о смысле Вед и Упанишад.

Упанишады были созданы очень гордыми людьми. Они никогда не ходили к императорам, императорам приходилось самим ходить в их лесные хижины, если они хотели увидеть их, встретиться с ними. Императорам приходилось записываться на прием.

Но государство стало силой, и вы можете посадить любого идиота на любой высокий пост, и он становится уважаемым, он становится могущественным. Сам по себе он никто. В тот момент, когда он лишается своего места, люди полностью забывают о нем. Вы слышали что-нибудь о Никсоне? Были дни, когда он был самым могущественным человеком в мире, а сегодня этот же человек стал безымянным. Человек нечестен, но государство дает ему власть. Вместо того чтобы сделать его слугой народа, оно делает этих людей хозяевами земли.

Заратустра полностью против государства. Это не значит, что не должно быть никакой функциональной организации. Под функциональной организацией я имею в виду нечто вроде железной дороги; там есть свой президент, но его никто не знает — нет необходимости знать. Или почта: там есть главный почтмейстер, но никто не знает, кто этот парень; в этом нет необходимости.

Премьер-министры и президенты должны быть в таком же положении. Им должны платить, потому что они служат стране, но они не должны превращаться в неких завоевателей, как если бы страна принадлежала им, и они были бы ее хозяевами.

Заратустра говорит: Кое-где существуют еще племена и народы, но не у нас, братья мои: у нас есть государства...

Государством зовется самое холодное из всех чудовищ, потому что это огромный бюрократический механизм. Пойдите в любое государственное учреждение, и на каждом столе вы увидите огромные груды дел. Они покрыты пылью. И самый обычный клерк будет вести себя с вами так, как будто вы — никто, просто дело, которое с вами связано... возможно, остановлена ваша деятельность, или занят ваш дом, или кто-то отнял у вас землю. Но дело будет двигаться так медленно...

Я читал, что Альберт Эйнштейн открыл: быстрее всего движется свет. Я поинтересовался у своих университетских коллег-ученых:

— Вы не подскажете, открыл ли кто-нибудь, что движется медленнее всего? Они сказали:

— Мы никогда об этом не думали. Я сказал:

— Я открыл это. Это дела в правительственных учреждениях. Свет движется быстрее всего, а дела, должно быть, самое темное на земле, они продвигаются медленнее всего. Пока они попадут с одного стола на другой, проходят годы. А если они добираются из Пуны в Нью-Дели прежде, чем вы умрете — это фантастическая скорость.

Один мой друг — он был стар, но среди моих друзей было много старых людей — ему было девяносто лет, а его судебное разбирательство тянулось семьдесят лет. Оно началось, когда ему было двадцать. Все судьи, которые им занимались, умерли. Все адвокаты, которые боролись за него или против него, умерли. Британского правительства, которое начало это дело, больше нет! Но дело продолжается.

Самое странное то, что дело было начато британским правительством из-за того, что он написал историю Индии, которая не согласовывалась с английской историей, поскольку английская история была лживой и скрывала истину. Там напыщенно расписывалось, как англичане заботились об индийцах и нет ни одного слова о том, что это была за забота — сколько людей они убили. Фактически, они были захватчиками, и если некоторые индийцы сопротивлялись, это было вполне по-человечески. Они были преступниками.

Он написал историю, в которой указывались эти факты, и британское правительство разгневалось. Они начали дело против него, против издателя, директора типографии и редактора — против четверых. Трое из них умерли. Дело было начато в Верховном суде, когда он еще был в Калькутте. Он переехал в Нью-Дели, столица изменилась, множество судей Верховного суда состарились, ушли на пенсию. Он рассказывал мне:

— Один я еще жив. Я спросил:

— Когда кончится это дело? Теперь Индия свободна, вас должны уважать, почитать — ведь когда страна была в рабстве, вы осмелились обнародовать эти факты и обличить государство и суд.

Но дело продолжалось даже тогда, когда правительство перестало состоять из иностранцев.

Он сказал:

— Дело стало настолько сложным, что даже индийское правительство не может закрыть его, хотя оно и не против, — его невозможно разрешить.

Вот так работает бюрократия. Теперь он умер, дело закрыли. Он был прав, говоря:

— Это дело не закроют, пока я не умру.

Семьдесят лет на обычное дело против книги! Государство притворяется слугой народа, но это просто лицемерие. Оно становится хозяином народа, владельцем народа, а толпе это и надо.

Лишь некоторые индивидуальности, те, у кого есть сколько-нибудь достоинства, будут бороться с государством, пропагандировать идею, что никакого государства не должно быть. В прошлом веке три человека — Ницше, князь Кропоткин и Лев Толстой — целиком были за мир без государств.

А государства так боятся, что офицер иммиграционной службы сказал мне:

— Если вы анархист, вы не можете въехать на территорию Америки. Я сказал:

— Зачем огромной силе бояться одного человека, даже если он анархист? Анархисты — не террористы, они всего лишь мыслители. Страшно потому, что то, что они говорят — правда; в руках лжецов может быть ядерное оружие - и все-таки они лжецы, в глубине они бессильны.

За двадцать пять веков до этого Заратустра говорит: Государством зовется самое холодное из всех чудовищ. Холодно лжет оно... Все правительства лгут, и все правительства рано или поздно попадаются на обмане. И тем не менее, никто не обращает внимания на то, что правительствам нельзя верить, поскольку они вновь и вновь попадаются на лжи.

Прежде чем приступить к своим обязанностям, президенты, премьер-министры и рядовые министры дают клятву: все они клянутся в том, что будут стоять за правду и только за правду. Но почти невозможно найти политика, который не лжет. Конечно, они врут с таким видом, как будто говорят правду. Но ложь невозможно скрывать вечно. Рано или поздно она открывается. У нее недолгая жизнь.

Холодно лжет оно; и вот какая ложь выползает из уст его: «Я, государство, я — это народ». Государство — не народ. Государство — только слуга народа, и оно должно действовать как слуга народа.

Но самый ничтожный государственный служащий ведет себя так, как если бы имел власть над всем миром. Этих людей нужно лишить такой возможности. Власть делает множество людей жадными, алчными, они готовы сделать что угодно, лишь бы добиться власти. Ради власти они готовы продать свои души.

Это ложь! — что государство — это народ. Родоначальниками народов были созидающие — это они наделили верой и любовью соплеменников своих: так служили они жизни. По-настоящему любят людей созидающие — созидающие разного рода: художники и поэты, певцы, танцоры и скульпторы.

Это люди, которые действительно имеют власть, поскольку они участвуют в творении, они делятся с людьми своим творчеством и любовью. Они создают в людях страсть, стремление тоже стать созидающими. Они создают в людях доверие.

Настоящая история должна включать только их имена. Но настоящую историю никогда не писали. История состоит из имен тех, кто никогда ничего не создавал, а только разрушал; из имен преступников и убийц.

Те же, кто расставил западни для людей и назвал это государством, — разрушители: меч и сотню вожделений навязали они всем.

Там, где еще существует народ, не понимает он государства и ненавидит его как дурной глаз и посягательство на исконные права и обычаи...

Еще открыт великим душам доступ к свободе. Поистине, мало, что может овладеть тем, кто владеет лишь малым: хвала умеренной бедности!

Это важно понять. Чем большим вы обладаете, тем больше оно владеет вами, потому что вы становитесь рабом своей же собственности. Пользуйтесь вещами, но не владейте ими. Совсем не обязательно обладать ими.

В Джабалпуре у меня был очень красивый сад. Я сам работал в нем. Моим соседом был директор колледжа, и он очень завидовал моим розам. Я говорил ему: «Ваша зависть совершенно бессмысленна — вы можете радоваться моим розам точно так же, как я радуюсь им. Это не моя собственность. Я могу любоваться луной, вы тоже можете любоваться луной. Луна не принадлежит ни мне, ни вам».

Но есть люди, которых ничто не радует, если это им не принадлежит. И есть фундаментальный закон: можно владеть мертвыми вещами, но в тот момент, когда вы начинаете обладать живыми существами — своей женой, мужем, детьми — вы начинаете убивать их. Вы начинаете травить их, потому что владеть ребенком — значит уничтожить его свободу, владеть женой — значит уничтожить ее свободу.

Свобода — душа человечности. Заратустра не превозносит нищету. Он очень точен в словах, он говорит: Хвала умеренной бедности. Что такое умеренная бедность? Все религии за бедность. Блаженны нищие. Они голодны и истощены, а вы говорите, что они должны наследовать царство Божие.

Заратустра говорит: Хвала умеренной бедности! Не той нищете, что разрушает вас, заставляет вас умирать от голода. И если бы все довольствовались счастьем умеренности, вещами, необходимыми для жизни, не было бы ни нищеты, ни богатства. Они взаимосвязаны.

Многие мои саньясины, впервые приезжая в Индию, удивляются: с одной стороны, они видят здесь так много богатых... Возможно, самым богатым человеком в мире был Низам Хайдерабадский. У него было так много алмазов, что ими было набито почти семь складов. Их было так много, что не было никакой возможности пересчитать их: их не считали, а взвешивали на весах. Раз в год их рассыпали на террасах его огромного дворца, на множестве террас. Я был в этом дворце, видел эти террасы. Раз в год их выносили на террасы, на солнечный свет.

Человек, который сейчас следит за дворцом, говорил мне, что когда выносили алмазы, все террасы были заполнены слоем алмазов толщиной почти в два фута. Никому не удавалось сосчитать его богатства.

Так что, с одной стороны, вы увидите очень богатых людей, а с другой — нищих, у которых нет ничего.

«Умеренная бедность» — прекрасная идея.

Никто не должен быть настолько богат, что деньги бесполезно лежат в его подвалах; он не может использовать их. И никто не должен быть настолько беден, чтобы умирать от нищеты. В том, что касается денег, умеренная бедность внесет определенное равенство без всякого насилия.

Возможно, Заратустра — первый человек в истории, который говорит о коммунизме и анархизме. Богатых и бедных классов не должно быть; и не нужно такое мощное правительство, что оно может уничтожить все индивидуальное.

Только там, где кончается государство, начинается человек — не лишний, но необходимый: там звучит песнь того, кто нужен, — единственная и неповторимая...

Только там, где кончается государство, начинается существование необходимого человека, уникального, со своей песней, со своей мелодией. Государство всегда убивает уникальность.

Высокопоставленные люди не могут терпеть тех, у кого нет никакой власти, но которых, тем не менее, уважают миллионы людей. Они понимают лишь язык власти, силы, они не понимают язык любви, они не понимают язык творчества. Они не понимают, что песня сильнее любого ядерного оружия, что поэт сильнее любого президента, поскольку поэт созидает, а президент может только разрушать.

Поэт не заявляет о своем господстве над кем-нибудь; он просто отдает свое сердце, делится своими мелодиями, песнями. Он действительно император. Он может быть никем для правящей элиты, но он проникает в самое сердце человечества. Президентов забудут, премьер-министров забудут, но песня поэта, произведение музыканта останутся в веках. Они принадлежат вечности.

Мне вспомнился один индийский император, Акбар. Его автобиография называется Акбарнама, и там говорится, что в жизни его очень интересовали все творческие люди. При его дворе находились величайшие поэты страны, мудрейшие люди, великие певцы, музыканты, танцоры. Должно быть, его двор был самым богатым из императорских дворов.

Его придворным музыкантом был Тансен, и Тансена считали непревзойденным. Его музыка была магической, в ней была гипнотическая сила, и Акбар не мог наслушаться его, хотя и слушал каждый день.

Однажды поздно вечером, когда Тансен покидал дворец, Акбар сказал ему:

— Тансен, я никогда не говорил тебе, но мне много раз приходила в голову мысль. Я не могу представить, чтоб кто-нибудь играл лучше тебя; это просто невероятно. Но, прости меня... мне пришла мысль: если твой учитель жив, мне хотелось бы взглянуть на того, кто учил тебя музыке, у кого ты прошел школу. Как знать, может быть, твой учитель более великий музыкант — хотя я не могу представить, в чем он может превосходить тебя.

Тансен ответил:

— Мой учитель жив, и, верите вы в это или нет, но я - просто пыль под его ногами. Я не могу даже подумать о том, чтобы сравнивать себя с ним — так велика разница.

Акбар очень взволновался, он сказал:

— Пригласи его ко двору, мы примем его, мы наградим его, будет большой праздник! Тансен ответил:

— Это трудно, потому что он саньясин; он живет совсем близко от дворца, на берегу реки Ямуна, в маленькой хижине. Его зовут Харидас, и он никогда не поет, никогда не играет, если это не происходит спонтанно; никогда он не играет по заказу. Так что это очень трудно.

Если вам действительно интересно, нам придется сесть рядом с его хижиной рано утром, в три часа, потому что в это время он просыпается и купается в реке, а потом — у него есть маленькая статуя богини мудрости — он играет перед статуей. В это время там больше никого нет. Вам придется спрятаться за хижиной, в деревьях, потому что, если он заметит, что его кто-то слушает, он может не петь, не играть на своих инструментах. Он сумасшедший!

Но слышали ли вы когда-нибудь, чтобы великий творец не был сумасшедшим? В них есть определенное безумие, в глазах мира они ненормальные.

Акбар был в таком нетерпении, что сказал:

— Мы пойдем сегодня ночью. Не уходи домой. Спи здесь, и в три часа мы будем у его хижины.

Император, великий император — он правил всей Индией — шел слушать музыку как вор! И когда он услышал ее, Тансен не мог в это поверить — из глаз Акбара полились слезы, слезы радости и экстаза.

На обратном пути Акбар сказал Тансену:

— Если твоя музыка — магия, то музыка Харидаса — чудо. Но откуда такая разница? До сих пор я считал, что невозможно подумать, чтобы кто-нибудь был более великим музыкантом, чем ты. Теперь я думаю, что ты безнадежно отстал. У этого бедного саньясина, твоего учителя, есть нечто очень неуловимое — но это остановило мое мышление. Я полностью забыл о времени. Я забыл о том, что я великий император. Эти несколько мгновений были величайшими в моей жизни. В чем причина, почему ты не можешь достичь этих высот?

Ответ стоит запомнить. Тансен сказал:

— Все очень просто. Я пою и играю для того, чтобы получить от вас что-нибудь. Я нищий. Во мне есть жадность. Я продаю музыку; я пою потому, что хочу что-нибудь получить. Он поет потому, что получил нечто. Он император. Его песня рождается из полноты сердца, а не из голодной жадности.

Его музыка рождается от избытка любви; ни по какой другой причине; от чистой радости, как аромат исходит от цветка. Она не продается, и разница именно в этом.

У меня прекрасная техника. Я научился всей его технике, в моей технике нет изъянов. Но сердце мое пусто. Я не знаю этого экстаза, я не пережил этого бытия, меня не касалось божественное.

Он совершенно сумасшедший. Он опьянен божественным, и музыка льется из него без всяких усилий, спонтанно. Вот почему ее нельзя заказать.

Друг мой, беги в свое уединение: я вижу, ты искусан ядовитыми мухами. Ревность и зависть, желание власти, желание иметь имя, славу и желание господства — это яды.

Заратустра говорит: Друг мой, беги в свое уединение: я вижу, ты искусан ядовитыми мухами. Беги туда, где веет суровый свежий ветер!

Бегите к естественному, бегите к спонтанному. Беги в свое уединение! Слишком близко ты жил к маленьким и жалким; беги от их невидимого мщения! Нет в них ничего, кроме мести.

Любой творец, создает ли он картины, статуи, музыку или танец, рождает в маленьких людях, у толпы жажду мести. И быть слишком близко к маленьким людям опасно. Их ничтожество, их мелкий ум могут заразить вас. И окружение их ненависти может разрушить ваше созидание, уничтожить ваше величие.

Не поднимай же руки на них! Ибо они бесчисленны, и не твой это жребий — бить мух...

Я вижу, устал ты от ядовитых мух и в кровь исцарапан во многих местах, а гордость твоя не хочет даже возмущаться. Я знаю маленьких людей. Всякая толпа состоит из маленьких людей, во всем мире. Хорошо, что Заратустра говорит: А гордость твоя не хочет даже возмущаться. Его прозрение так верно психологически. Гаутама Будда тоже не гневался, но никто не указывал на то, что он не гневался из-за своей гордости.

Что толку злиться на маленьких людей? Они делают то, что умеют — завидуют, мстят. Они могут убить Иисуса, отравить Сократа. И считалось: в Гаутаме Будде нет гнева именно потому, что он достиг состояния, в котором оскорбления и унижения становятся безразличны, — состояния безмолвия и мира.

Но Заратустра, возможно, более прав — это просто гордость великого человека. Вы не можете перетянуть его до своего уровня и заставить разозлиться. Он не будет с вами бороться, потому что вас слишком много, он даже не разозлится на вас, потому что вы жалки, вы больны и патологичны. Все вы нуждаетесь в его сострадании, какое бы зло вы ему ни причинили.

По-видимому, Заратустра психологически более прав: это гордость творца — не гневаться.

Крови желают эти жалкие создания, крови жаждут их бескровные души — вот и жалят они в невинности и простоте душевной.

Но ты глубок, и глубоко страдаешь даже от ничтожных ран; и вот, не успеешь ты излечиться — снова ползет ядовитый червь по руке твоей.

Но ты слишком горд, чтобы взять и прихлопнуть этих лакомок; берегись же, как бы не стало уделом твоим переносить их ядовитую наглость!

И с похвалами жужжат они вокруг тебя: назойливость — вот что такое похвалы их! Быть поближе к коже и крови твоей — этого жаждут они...

Бывают они любезны и предупредительны с тобой. Но таково всегда было благоразумие трусов. Да, трусливые умны!..

Ты снисходителен и справедлив, потому и говоришь: «Не виновны они в своем ничтожном существовании». Но их мелкая душа думает: «Вина лежит на всяком великом существовании».

Там, где есть великий созидатель, толпа чувствует себя глубоко оскорбленной его превосходством. И в своем ничтожестве она готова мстить во имя морали, во имя культуры, во имя религии — все это фальшивые предлоги, ибо Сократ не разрушал культуру, не разрушал нравственность молодежи, не уничтожал религию.

Напротив, люди, подобные Сократу — основатели религиозности, истинной культуры, подлинной морали. Но он задевает маленького человека. Он слишком высок, и его присутствие постоянно напоминает, что вы ниже.

В Индии есть поговорка: «Верблюды не любят приближаться к горам» — вот почему они выбрали жизнь в пустыне, где они — горы. Рядом с горой верблюд будет чувствовать ее превосходство. Чтобы не чувствовать униженности, нужно убрать горы и создать пустыни. Жизнь очень сложная штука.

Коммуна саньясинов в Америке находилась в пустыне. Эта пустыня продавалась пятьдесят лет, и никто не покупал ее — на что вам пустыня? Нам нужна была большая территория как раз для того, чтобы быть подальше от толпы маленьких людей; и эта пустыня прекрасно подходила, поскольку ближайший американский город располагался в двадцати милях. Но чем мы так досадили Америке?

Я не ездил по Америке, я не подговаривал людей против кого-нибудь. Мои люди были настолько заняты созданием коммуны, радостью собственной жизни — это была умеренная бедность, никто не надеялся на сверхбогатство, было достаточно просто выжить. Но даже пустыню мы заставили обеспечивать наше существование.

Мы производили достаточно для пяти тысяч человек и еще тысяч других людей, приезжающих и уезжающих каждый месяц; плюс двадцать тысяч людей на каждом празднике. Мы не наносили Америке абсолютно никакого вреда.

Но проблема была в том, что само существование коммуны начало создавать у политиков комплекс неполноценности — ведь им и за пятьдесят лет не удалось сделать того, что мы сделали за пять. И у нас не было никаких средств, кроме разума и трудолюбия. Но мы вложили в это свои сердца, и даже пустыня стала нам сочувствовать. Она зазеленела, она превратилась в оазис.

Проблемой стал наш успех: если бы мы потерпели неудачу, мы остались бы в Америке. Если бы мы проиграли, эти политики решили бы, что все очень хорошо. Они могли бы говорить друг другу: «Мы знали, что из этой пустыни ничего не получится».

Но наш успех стал поражением: мы победили, и наш успех становился все больше и больше, и политики очень сильно испугались. Чего они испугались? — Испугались своего же комплекса неполноценности.

Они уничтожили коммуну и вернули пустыню. То, что мы превратили в оазис, теперь снова стало пустыней, — и они счастливы. Странная логика; но не такая уж странная, если вы посмотрите глубже. Я следил за всем этим процессом: политики, ставшие великими — только за то, что они были против коммуны, весь Орегон поддерживал их — если бы они спросили меня, я бы дал им совет: «Наше существование здесь абсолютно необходимо для того, чтобы вы оставались у власти. В тот день, когда мы исчезнем, исчезнете и вы».

Но чтобы понять это, нужно быть очень разумным. Два человека, управляющий Атьи и генеральный прокурор Фронмейер, стали в Америке притчей во языцех только потому, что пытались любым способом уничтожить коммуну.

Им это удалось. У них была власть, и за ними стояли все маленькие люди с их жаждой мести. Но поскольку коммуна разбита, управляющий Атьи, больше не управляющий — его сместили, и генеральный прокурор Фронмейер, больше не генеральный прокурор — его сместили. Они жили на нашей крови. Маленькие люди поддерживали их, потому что они были против нас. Теперь они бесполезны. Должно быть, они раскаиваются в том, что сделали.

Они уничтожили не коммуну — самих себя.

И вы можете посмотреть на месть. Всего несколько дней назад один саньясин ездил узнать, как там обстоят дела, и он рассказывал мне: «Я не мог поверить своим глазам. Они уничтожили коммуну. Все саньясины уехали, их заставили уехать. Но наш символ — две птицы — остался там, потому что он запечатлен в мраморе».

Он не мог поверить в мстительность людей. Они расстреляли этих птиц! Теперь в этих птицах пули; они не могут вынести даже этот символ. Эти птицы не живые, они напрасно потратили пули.

Но вы можете понять, как они жаждут мести.

Когда ты снисходителен, они все равно чувствуют твое презрение и возвращают тебе благодеяние твое, уязвляя тайком.

Молчание гордости твоей всегда им не по вкусу: но они ликуют, когда бываешь ты настолько скромным, чтобы стать тщеславным...

Разве не замечал ты, как часто они делались безмолвными, когда ты подходил к ним, и как силы покидали их, словно дым от угасающего костра?

Да, друг мой, укором совести являешься ты для ближних своих: ибо недостойны они тебя. Потому они ненавидят тебя...

Девяносто девять и девять десятых процентов — маленькие люди, а великий человек встречается лишь изредка. Но весь прогресс, вся эволюция и все, что есть в жизни и мире прекрасного, создается именно этими великими людьми, которых можно сосчитать по пальцам.

Маленький человек не внес ничего. Он — просто лишний груз.

Я хотел бы, чтобы мои люди не были маленькими, не были тяжестью, но были бы творцами, созидателями, делающими жизнь чуточку прекраснее, сочнее, делающие ее немного более любовной, музыкальной.

Заратустра прав, когда говорит: «Я могу поверить только в такого Бога, который умеет танцевать».

Я хотел бы добавить: «Если вы умеете танцевать, вы сами можете стать Богом».

... Так говорил Заратустра.









Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке